Горох

род растений

Горо́х (лат. Písum) — травянистые однолетние или многолетние вьющиеся растения из рода горох семейства бобовых (лат. Fabaceae). Также горохом называют пищевой продукт, плоды растений гороха, а также некоторых других культур, похожих на него внешне. Род включает семь видов, самый известный из которых — Горох посевной (лат. Písum sativum).

Горох посевной, стручки

С древних времён горох используется людьми как пищевая и кормовая культура. Его семена найдены на стоянках пещерного человека. В древней Индии и древнем Китае горох был символом богатства и плодородия. А в древней Греции наоборот, поскольку горох (так же, как и чечевица во Франции) был основной пищей бедняков. Во время Средневековья горох наряду с кормовыми бобами и чечевицей являлся важной частью питания большинства людей на Ближнем Востоке, в Северной Африке и Европе. К XVII и XVIII векам стали массово употреблять лёгкую пищу, «зелёный горошек», то есть незрелый горох сразу после сбора. В этот период англичанами были выведены новые культурные сорта гороха, которые стали известны как «садовый», или «английский» горох. Популярность зелёного горошка распространилась в Северную Америку. К примеру, Томас Джефферсон в своём поместье выращивал более 30 сортов гороха.

Горох в публицистике и научно-популярной прозеПравить

  •  

Во всю свою жизнь он ничего другого не носил на теле, кроме кожаной одежды, а питался только квашенным горохом и бобами. Пренебрегая телесною немощью, преподобный поступал так до самой глубокой старости, когда уже все зубы его выпали, так что нельзя уже было разжёвывать ими пищу, и, мужественно перенося всякую непогоду, никогда не жил в доме.

  Димитрий Ростовский, «Память преподобного Евсевия пустынника», 1705
  •  

Серый горох позже сеют, около первого числа майя, но по лунному течению, как прежде объявлено. Ежели после горохового севу случится великий дождь, то многие зёрна вымоет, так что наружу лежать будут. Того ради крестьяне посылают своих детей босыми, дают им палочки длиною в два аршина, приказывают им рядом идти, чтоб один другого доставал, палочками делают они ямки на земле, скатывают туда горох и засыпают. Чечевица в одно время сеется с горохом и требует доброго чернозёму. Телята лучше её едят, нежели овёс; також и лошади любят; её надобно полоть.[1]

  Михаил Ломоносов, «Лифляндская экономия», 1760
  •  

Начнем с общеизвестного гороха, например, или бобов. Если мы его вымочим в воде, то оно набухнет, и от него отделится кожура. Под кожурой мы встречаем две мясистые или, скорее, жестко-хрящеватые половинки. В промежутке между этими двумя половинками защемлено небольшое тельце, служащее как бы уздечкой или перемычкой между ними; в этом тельце мы без труда, простым глазом, а еще легче при помощи лупы узнаем небольшое зачаточное растеньице, молодой росток, состоящий из стебелька с листьями и корешка. Этот росток связывает обе доли семени (они так и называются семенодолями). Эти доли, несмотря на то, что они гораздо более самого ростка, ― нечто иное, как два его боковых придатка. <...> Итак, семенодоли гороха, несмотря на то, что они ни цветом, ни видом не напоминают листьев и живут в земле, мы должны признать за листья. За этими первыми, обыкновенно не похожими на настоящие листья органами, на вытягивающемся стебельке появляются уже настоящие листья, но не всегда сразу появляются такие, какие встречаем на взрослом растении.[2]

  Климент Тимирязев, «Жизнь растения», 1878
  •  

Очевидно, горох может получать азот из воздуха. Но при каких условиях? Задавшись этим вопросом, исследователи вспомнили, что на корнях бобовых растений давно, еще древними, подмечены какие-то желвачки. Эти желвачки появляются вследствие заражения корней бактериями, повидимому, очень распространенными в почве. Доказывается это очень просто. Берут бобовое растение и воспитывают его в растворе так, чтобы одна прядь корня была в одном сосуде, другая ― в другом. В одном сосуде раствор прокипячен, в другом прибавлено немного почвенного настоя, содержащего бактерии. Оказывается, что на той пряди корня, которая погружена в прокипяченный, стерилизованный раствор, желвачков с бактериями не появляется. Что именно от присутствия в почве этих бактерий зависит усвоение азота воздуха, доказывается таким опытом. Ряд стеклянных сосудов с горохом получил почву, лишенную азота, но зараженную почвенным настоем, содержавшим бактерии, а другой ряд получил почву, стерилизованную нагреванием или политую почвенным настоем, предварительно прокипяченным, и, следовательно, также стерилизованным. Результат поразителен: только растения, которые выросли на почве, содержавшей бактерии, вызывающие образование желвачков, развились нормально, остальные зачахли. Таким образом, мы убеждаемся, что особенность, гороха и всех бобовых, отличающая их от злаков ― способность усвоять свободный азот атмосферы, ― находится в связи со способностью их корней заражаться известными бактериями почвы. Но как и где происходит этот процесс усвоения азота, до сих пор еще не вполне выяснено.[2]

  Климент Тимирязев, «Жизнь растения», 1878
  •  

В Саратовском районе была найдена плоскосемянная вика <один из видов гороха> (Vicia sativa), засорявшая посевы чечевицы. Некоторые из форм этой вики настолько близки по форме семян к чечевице как по окраске, так и по размеру семян, что они не могут быть отделены никакой сортировальной машиной. Большинство таких форм цветут и созревают одновременно с чечевицей и представляют собою типичный случай мимикрии. В результате подробного исследования чечевицы и вики (Барулина, 1920) с привлечением большого сортового материала по этим бобовым из различных районов СССР, а также из Средней и Передней Азии, был установлен поразительный параллелизм форм вики и чечевицы. Было установлено, что не только вика мимикрирует плоской чечевице, но и обратно, имеются формы чечевицы, в особенности в северозападной Индии и в Афганистане, напоминающие по округлости зерна и по чёрной окраске и даже по размеру зерна типичные формы черносемянной круглой вики. Сходство рядов изменчивости по семенам у вики и чечевицы настолько велико, что даже для опытного глаза трудно по внешнему виду различить семена чечевицы от вики. Этот пример является прекрасной иллюстрацией гомологических рядов в изменчивости.[3]

  Николай Вавилов, «Закон гомологических рядов в наследственной изменчивости», 1920
  •  

Малые количества молибдена усиливают активность клубеньковых бактерий на корнях бобовых растений ― гороха, фасоли, сои, клевера, люцерны, благодаря чему они лучше усваивают азот и быстрее растут. Есть и другие растения, небезразличные к молибдену, например, донник лекарственный (астрагал) накапливает в своих тканях молибден в количествах в 100 раз больших, чем другие растения.[4]

  — Борис Казаков, «Молибден», 1990
  •  

Шишов ― фамилия происходит от древнерусского имени Шиш. Слово шиш в русском языке имело в прошлом разнообразные значения, связанные со старинным русским бытом. Этим словом могли называть островерхую постройку, шалаш, копну сена, составленные шатром жерди для сушки гороха, снопов.[5]

  Александра Суперанская, «Из истории фамилий», 2007

Горох в художественной прозеПравить

  •  

С утра до ночи должна была сиротка работать самые трудные работы: она рано вставала, носила воду, разводила огонь, варила кушанье, стирала бельё; кроме того, ей приходилось выносить всяческие оскорбления: каждую минуту подымали её на смех, а то нарочно бросали чечевицу и горох в золу, а она должна была сидеть над золою и выбирать их оттуда. Вечером, когда она изнемогала от работы и усталости, то ложилась не на постель, а на золу подле очага; от этого она была всегда в грязи и в пыли, за что её и прозвали Чумичкой. <...>
— Если ты очистишь от золы два горшка чечевицы в один час, то поедешь с нами. Что делать с тобою!
А сама держит на уме: «Это невозможно».
Чумичка взяла два горшка чечевицы и гороху с золой, пошла через заднее крыльцо в сад и закричала:
— Нежные голубки, горлицы, все птицы поднебесные! Прилетайте вы ко мне на помощь чистить горох и чечевицу: хорошие зёрнышки бросайте в горшок, а дурные кладите себе в зобок.

  Братья Гримм, «Чумичка» (Золушка), 1815
  •  

Вот пришло и воскресенье; невеста принарядилась и собралась идти к жениху, а сердце у неё так и ноет; красная девица сама не понимает, что за причина такая. Однако делать нечего: дала слово — надо исполнить. Только пред уходом набила она себе полные карманы горохом да чечевицей. В лесу она скоро отыскала дорожку, посыпанную золою, и прямо по ней пошла. Идёт она, а сама всё бросает, то направо, то налево, то горох, то чечевицу. Так шла она почти целый день и наконец увидела: стоит дом в самой тёмной чаще леса. Очень что-то не понравился ей этот дом: такой он мрачный да таинственный, словно что недоброе предвещает.

  Братья Гримм, «Жених-разбойник», 1820-е
  •  

Они были в прекрасном саду-огороде, который содержался в большом порядке. <...> Огромные грядки с овощами также отличались своеобразной прелестью. Спаржа с изящными стеблями и шелковистыми волосиками, блестевшими от вечерней росы, напоминала рощу карликовых елей, покрытых серебристым флёром. Горох, поднимаясь на подпорках легкими гирляндами, образовал длинные беседки, какие-то узкие таинственные проулочки, где щебетали крошечные полусонные малиновки.

  Жорж Санд, «Консуэло», 1843
  •  

Иван, сидя рядом или насупротив, предпочитал кочерыжки, а если их не было, ― репу. Вкусы того и другого мирились летом над недозрелым зелёным и жёстким крыжовником, не крупнее гороха, и оба дворника запасались тогда почти ежедневно двумя или тремя помадными банками этого лакомства, которое носила по улице уродливая, пирогом повязанная старуха, вскрикивая петухом: «Крыжовник спела-ай! Крыжовник садовай, махровай» и прочее.[6]

  Владимир Даль, «Петербургский дворник», 1844
  •  

Недавно расчищенная дорожка скоро вывела нас из липовой рощи; мы вошли в огород. Между старыми яблонями и разросшимися кустами крыжовника пестрели круглые бледно-зелёные кочаны капусты; хмель винтами обвивал высокие тычинки; тесно торчали на грядах бурые прутья, перепутанные засохшим горохом; большие плоские тыквы словно валялись на земле; огурцы желтели из-под запылённых угловатых листьев; вдоль плетня качалась высокая крапива...

  Иван Тургенев, «Ермолай и мельничиха» (из цикла «Записки охотника»), 1847
  •  

Ноги беспрестанно путались и цеплялись в длинной траве, пресыщенной горячим солнцем; всюду рябило в глазах от резкого металлического сверкания молодых, красноватых листьев на деревцах; всюду пестрели голубые гроздья журавлиного гороху, золотые чашечки куриной слепоты, наполовину лиловые, наполовину жёлтые цветы Ивана-да-Марьи...

  Иван Тургенев, «Касьян с Красивой мечи», 1851
  •  

— Крак! — стручок лопнул, и все пять горошин выкатились на яркое солнце. Они лежали на детской ладони; маленький мальчик разглядывал их и говорил, что они как раз пригодятся ему для стрельбы из бузинной трубочки. И вот одна горошина уже очутилась в трубочке, мальчик дунул, и она вылетела.
— Лечу, лечу, куда хочу! Лови, кто может! — закричала она, и след её простыл.
— А я полечу прямо на солнце; вот настоящий-то стручок! Как раз по мне! — сказала другая. Простыл и её след.
— А мы куда придём, там и заснём! — сказали две следующие. — Но мы таки до чего-нибудь докатимся! — Они и правда прокатились по полу, прежде чем попасть в бузинную трубочку, но всё-таки попали в неё. — Мы дальше всех пойдём!
— Будь что будет! — сказала последняя, взлетела кверху, попала на старую деревянную крышу и закатилась в щель как раз под окошком чердачной каморки.
В щели был мох и рыхлая земля, мох укрыл горошину; так она и осталась там, скрытая, но не забытая господом богом.
— Будь что будет! — говорила она.

  Ганс Христиан Андерсен, «Пятеро из одного стручка», 1852
  •  

В строгом смысле журавль не степная, а полевая птица. В настоящих степях редко встретишь журавлей; они любят хлебные поля и вспаханную землю, охотно кушают всякие хлебные зерна и всего охотнее ― горох.[7]

  Сергей Аксаков, «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии», 1852
  •  

Всем приходится пуститься в дальний путь налегке, без всякого багажа, без денег, с одним аттестатом, да с тем, что выдаст им из сберегательной кассы смерть. Какое же из всех деяний человека вынимает она из сберегательной кассы и даёт ему в дорогу? Может быть, самое маленькое, незаметное, как горошинка; но, ведь, из горошинки вырастает длинный цветущий стебель![8]

  Ханс Кристиан Андерсен, «День переезда», 1860
  •  

Но в 1770 году Двоекуров умер, и два градоначальника, последовавшие за ним, не только не поддержали его преобразований, но даже, так сказать, загадили их. И что всего замечательнее, глуповцы явились неблагодарными. Они нимало не печалились упразднению начальственной цивилизации и даже как будто радовались. Горчицу перестали есть вовсе, а плантации перепахали, засадили капустою и засеяли горохом.

  Михаил Салтыков-Щедрин, «История одного города», 1869
  •  

Не умолк этот рассказчик, как другой стал сказывать, куда кони пропадают, сваливая все это на вину живущей где-то на турецкой земле белой кобылицы с золотою гривой, которую если только конь заслышит, как она по ночам ржёт, то уж непременно уйдёт к ней, хоть его за семью замками на цепях держи. За этим пошла речь о замка́х, о разрыв-траве и как её узнавать, когда сено косят и косы ломятся, и о том, что разрыв-трава одну кошку не разрывает, но что за то кошке дана другая напасть: она если варёного гороху съест, сейчас оглохнет.

  Николай Лесков, «На ножах», 1870
  •  

Наталья Степановна. Каков негодяй? Вот и верь после этого добрым соседям!
Чубуков. Мерзавец! Чучело гороховое!
Наталья Степановна. Урод этакий! Присвоил себе чужую землю, да ещё смеет браниться.
Чубуков. И эта кикимора, эта, вот именно, куриная слепота осмеливается ещё делать предложение и прочее! А? Предложение!
Наталья Степановна. Какое предложение?[9]

  Антон Чехов, «Предложение» (пьеса), 1888
  •  

Надо спать. Пойду. А тут без тебя было неудовольствие. В старой людской, как тебе известно, живут одни старые слуги: Ефимьюшка, Поля, Евстигней, ну и Карп. Стали они пускать к себе ночевать каких-то проходимцев ― я промолчала. Только вот, слышу, распустили слух, будто я велела кормить их одним только горохом. От скупости, видишь ли… И это всё Евстигней… Хорошо, думаю. Коли так, думаю, то погоди же. Зову я Евстигнея… (Зевает.) Приходит… Как же ты, говорю, Евстигней… дурак ты этакой…[10]

  Антон Чехов, «Вишневый сад», 1904
  •  

Её зовут Марусей. Вместе вернулись в канцелярию и принялись за работу. В двенадцать часов в канцелярию прибегает мальчишка и во всё горло орёт: ― Горох и чечевица… горох и чечевица… Не понимаю, что это значит, но сразу почувствовала, что я голодна. Ведь утром ничего не ела. Маруся смотрит с улыбкой и поясняет: ― Это в столовой у нас. Обед такой сегодня. Верно, обед.

  Сергей Семёнов, «Голод», 1929
  •  

― Прежде всего, не соглашайтесь устраивать свой вечер в Киеве, потому что это может повредить моему предприятию с Аверченкой. Один литературный вечер ― это интересно, но когда литература начнет сыпаться как горох, так публика разобьется и сборы падут.
― Отлично, ― поняла я. ― Это вы хлопочете о себе. А я вас пригласила, чтобы посоветовать в моих делах.[11]

  Надежда Тэффи, «Воспоминания», 1932
  •  

― А что такое Жёлтая страна? ― спросила Маша. Толстяк сел подле неё на скамейку.
― Жёлтая страна, ― сказал он, ― это страна, в которой растут подсолнечники, одуванчики и куриная слепота. Жители этой страны едят гороховый суп и все до одного больны жёлтой лихорадкой.

  Вениамин Каверин, «О Мите и Маше, о Весёлом трубочисте и Мастере золотые руки», 1939
  •  

Вечер. Обед: голый гороховый суп, по две ложки шпинату, варенного в одной воде и ничем не приправленного, по одной кудре такой же цветной капусты, по 5 фиников.

  Иван Бунин, «Дневники», 1940-1953
  •  

Кто никогда не видал, как растёт клюква, тот может очень долго идти по болоту и не замечать, что он по клюкве идёт. Вот взять ягоду чернику, ― та растёт, и её видишь: стебелёчек тоненький тянется вверх, по стебельку, как крылышки, в разные стороны зелёные маленькие листики, и у листиков сидят мелким горошком чернички, чёрные ягодки с синим пушком.[12]

  Михаил Пришвин, «Кладовая солнца», 1945
  •  

Мы сидим в конторе и ждем Ризенфельда. Ужинаем гороховым супом такой густоты, что разливательная ложка стоит торчком, на второе едим мясо из того же супа: свиные ножки, свиные уши, кроме того, каждому достается по очень жирному куску свиного брюха. Есть жирное нам необходимо, чтобы предохранить свой желудок от действия алкоголя — сегодня мы ни в коем случае не должны опьянеть раньше, чем Ризенфельд.

  Эрих Мария Ремарк, «Чёрный обелиск», 1956
  •  

Прошло время. Владька изучил медицинские науки и бальные танцы, приобрел внешний лоск, но все так же неизменно в конце каждого месяца на громадной кухне общежития появлялся его чугунок. Любой мог подойти и бросить в трескучие пузыри то, что имел: пачку горохового концентрата, картофелину, кусок колбасы, кусочек сахара, огурец или листок фикуса. Любой мог подойти и налить себе тарелку «супчика» (так называл это варево Карпов).[13]

  Василий Аксёнов, «Коллеги», 1962 г.
  •  

Я стал думать: как теперь пойдет жизнь? Дружков не будет ― они, говорят, все тут хулиганистые; еще надают одному-то. Речки тоже нету. Она есть, сказывал папка, но будет далеко от нас. Лес, говорит, рядом там, говорит, корову будем пасти. Но лес не нашенский, не островабор, ― это страшновато. Да и што там, в бору-то? ― грузди только. Тут вдруг в хозяйской половине забегали, закричали… Я понял из криков, что Славка засадил в ухо горошину. Всем семейством они побежали в больницу.[14]

  Василий Шукшин, «Из детских лет Ивана Попова», 1966
  •  

И будто другие люди тут до нас были, а мы только что встретились. И не у одного, у обоих сразу такая перемена. Что вот, что было? Неужто из-за дождика все, из-за того, что работать не надо? ― Потом пошли на горох… ― На горох пошли поздней. Бросили литовки ― и друг к дружке. И дождик-то какой-то не мокрый был, летит и на лету тает. Вроде как дымный или святой какой. Может, правда, это он нас заворожил. А на горох ты позвала, я тогда куда хошь бы пошел за тобой. Вот ведь что вспомнилось…[15]

  Валентин Распутин, «Живи и помни», 1974
  •  

Удав ― мерзость! Капуста ― блаженство! ― Горох и фасоль ― тоже блаженство! ― напомнил один из кроликов с такой тревогой в голосе, словно, не напомни он об этом вовремя, столь прекрасные деликатесы выйдут из употребления кроликов.[16]

  Фазиль Искандер, «Кролики и удавы», 1982
  •  

Они с Мишкой попали в плен, и повели их расстреливать. Мишка почему-то знал, что его-то не тронут, а Борьке нашептывал, чтобы и он не боялся, потому что может быть осечка. Но винтовка выстрелила. Боли Борька не почувствовал, однако упал, ― так ведь положено. Лежит и думает, что вот он уже мертвый, но почему-то не может думать об этом. Потом он почувствовал: его тело взяли и бросили в большой котел, как на скотном дворе в водогрейке. На дне котла была гороховая каша, и Борька стал месить ее ногами, стараясь раздавить в ней все непроверенные горошины. Каша выдавливалась меж пальцев босых ног, горошины впивались в подошвы, и не хватало сил размять их. Пот лил с Борьки ручьями, булькал в котле, прибывал, пенясь и обжигая ноги, мутным гороховым супом… А Мишка, живой и невредимый, перегнувшись через край котла, оглушительно шептал Борьке на ухо, что все так и умирают… Вот и сон в руку: Мишка отогревается уже, наверно, сидя на печи, или лопает горячий суп.[17]

  Алексей Иванов, «За рекой, за речкой», 1982
  •  

Когда проступок был особенно тяжёлым, мать приказывала снять чулки. Колени у него были и остались костлявыми, и стояние на коленях было-таки для него наказанием. В экстраординарных случаях мать грозилась поставить его «на горох», но так никогда и не рискнула высыпать на пол из драгоценного холщового мешочка его содержимое. Горох был дорогой. Она могла поставить его на фасоль, которая была куда дешевле и распространеннее, но, очевидно, не догадалась. Вообще стояние на коленях было делом скучным и унизительным, потому как, и без того маленький, он становился крошечным. Впрочем, если приходили вдруг посторонние, мать щадила его гордость и позволяла встать.[18]

  Эдуард Лимонов, «У нас была Великая Эпоха», 1987
  •  

Но люди так устроены, что для правильного метаболизма души они должны таиться и трепетать, как делали это миллионы лет, поедая падаль в темных пещерах. Жизнь человека не должна быть слишком легкой, потому что он научится находить в любом комфорте положенную кармой муку, и чем мягче будет перина, тем сильнее станет впиваться в бок закатившаяся под нее горошина. В самой счастливой судьбе должны быть боль и мрак ― точно так же как внутри у прекраснейшей женщины должен быть кишечник.[19]

  Виктор Пелевин, «Любовь к трём цукербринам», 2014

Горох в поэзииПравить

  •  

И Гелен Менелая по персям уметил пернатой
В лату брони, и отпрянула быстро пернатая злая.
Так, как с широкого веяла, сыпясь по гладкому току,
Чёрные скачут бобы иль зелёные зёрна гороха...

  Гомер (пер. Гнедича), «Илиада», VIII век до н.э.
  •  

На глаза выходят слёзы,
По щекам вода струится,
Как горох, бегут те капли,
Как бобы, идут большие...

  Калевала, Руна четвёртая
  •  

Старый, верный Вяйнямёйнен
Приготовился к отъезду
В те холодные селенья,
В Похъёлу, в страну тумана.
Мастью конь его похож был
На горох иль на солому.

  Калевала, Руна шестая
  •  

Чтоб строй мира и вещей выведать премену
Иль причину, ― глупо он лепит горох в стену.
Прирастет ли мне с того день к жизни, иль в ящик
Хотя грош? могу ль чрез то узнать, что приказчик...[20]

  Антиох Кантемир, «Сатира I. На хулящих учения. К уму своему», 1731
  •  

И сквозь хвои тощих игол,
Орошая белый мох,
Град запрядал и запрыгал,
Как серебряный горох.[21]

  Константин Фофанов, «В сосновой роще», 1892
  •  

Трах, трах, трах!
Та-ра-рах!
Кто гремит
На горах?
Это бог
Барамбог
Ест бобы и горох![22]

  Николай Морозов, «Звёздные песни», 1910
  •  

Ели мы горох и чечевицу.
Ты однажды с улицы певицу
— Мокрую и звонкую, как птица
В дом привёл. Обедали втроём.[23]

  Марина Цветаева, «Ты тогда дышал и бредил Кантом…», 1918
  •  

Стебельки пронизали весь мох.
Средь малиновых капель гвоздики,
В светлых листьях, как сизый горох,
Чуть колышутся гроздья черники.[24]

  Саша Чёрный, «Черника», 1929

Пословицы и поговоркиПравить

  •  

Не смейся, горох: не лучше бобов. — Русская пословица

ИсточникиПравить

  1. Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений в одиннадцати томах, Том 11. Письма. Переводы. Стихотворения. Указатели. Ленинград, «Наука», 1984 г.
  2. 2,0 2,1 К.А.Тимирязев. «Жизнь растения» (по изданию 1919 года). — М.: Сельхозгиз, 1936 г.
  3. Вавилов Н.И. «Закон гомологических рядов в наследственной изменчивости». — Ленинград, «Наука», 1987 г.
  4. Б.Казаков, «Молибден» (статья) — М., журнал «Химия и жизнь», № 3, 1965 г.
  5. Суперанская А.В. «Из истории фамилий». — М.: «Наука и жизнь» № 10, 2007 г.
  6. Даль В.И. (Казак Луганский) Повести. Рассказы. Очерки. Сказки. Москва-Ленинград, «Государственное издательство художественной литературы», 1961 г.
  7. Аксаков С.Т. «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии». Москва, «Правда», 1987 г.
  8. Собрание сочинений Андерсена в четырёх томах. — 1-e издание. — СПб., 1894 г. — Т. 2. — С. 321
  9. Чехов А. П. Сочинения в 18 томах, Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. — М.: Наука, 1974 год — том 11. (Пьесы) 1878-1888 гг. — стр.323
  10. А.П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем. — М.: «Наука», 1974 г.
  11. Надежда Тэффи. «Моя летопись». — М.: «Вагриус», 2004 г.
  12. Пришвин М.М. «Зелёный шум». Сборник. Москва, «Правда», 1983 г.
  13. Василий Аксёнов. «Апельсины из Марокко». — М.: Эксмо, 2006 г.
  14. Василий Шукшин. Собрание сочинений в 3 томах. Т. 1. — М.: Вагриус, 2003 г.
  15. Распутин В. Г. Избранные произведения в 2-х томах. — М.: Молодая гвардия, 1984. — Т. 2 (Живи и помни. Прощание с Матёрой. Рассказы). — 446 с.
  16. Фазиль Искандер, «Кролики и удавы». — М.: «Книжная палата», 1988 г.
  17. Иванов А. За рекой, за речкой. Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1982 г.
  18. Э.В. Лимонов. Собрание сочинений в трёх томах. — Москва, Вагриус, 1998 г. «У нас была Великая Эпоха» (1987)
  19. Виктор Пелевин. «Любовь к трём цукербринам». — М.: ЭКСМО, 2014 г.
  20. А. Д. Кантемир, Собрание стихотворений. Второе издание. Библиотека поэта. Большая серия. — М.-Л.: Советский писатель, 1956 г.
  21. К. М. Фофанов. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. — М.-Л.: Советский писатель, 1962 г.
  22. Николай Морозов. «Звёздные песни». — Москва. К-во «Скорпион». 1910 г.
  23. Цветаева М.И. Собрание сочинений: в 7 томах. — Москва, «Эллис Лак», 1994-1995 г.
  24. Саша Чёрный. Собрание сочинений в пяти томах. Москва, «Эллис-Лак», 2007 г.

См. такжеПравить