Эдельвейс

Прекрасное творение

Эдельве́йс, или Леонтопо́диум (лат. Leontopódium) — род травянистых растений семейства Астровые (лат. Asteraceae), или Сложноцветные (лат. Compositae), распространённых в альпийских высокогорных районах Европы и Азии. Распространённое название эдельвейс заимстововано из немецкого языка (нем. Edelweiß) и означает: благородно-белый, чистый. Малоизвестное научное латинское название леонтоподиум происходит от латинского лат. Leontopodium и означает «львиная лапа» (в отличие, например, от кошачьей лапки), поскольку внешний вид соцветия этого растения напоминает львиную лапу.

Снежный эдельвейс

Эдельвейс для многих стал символом гор и альпийских лугов, ему посвящено немало литературных произведений. Цветок эдельвейса упоминается в ряде сказочных легенд как образ труднодоступности, любви и удачи. Благозвучное название этого растения широко используется для обозначения разнообразных объектов, не связанных с ботаникой или растениями.

Эдельвейс в научно-популярной литературе и публицистикеПравить

  •  

Да, я всё более и более склоняюсь к тому мнению, что для философии было бы плодотворнее, если бы она перестала быть ремеслом и не выступала более в повседневной жизни, представляемая профессорами. Это — растение, которое, подобно альпийской розе и эдельвейсу, преуспевает лишь на свободном горном воздухе, при искусственной же культуре вырождается. Ведь упомянутые представители философии в повседневной жизни представляют её большей частью только да подобие того, как актёр представляет царя. Разве, например, софисты, с которыми так неустанно боролся Сократ и которых Платон делал мишенью своих насмешек, — разве они были чем-либо другим, как не профессорами философии и риторики?

  Артур Шопенгауэр, «Об университетской философии», 1851
  •  

Нежный розовый цвет альпийского первоцвета (Primula farinosa — употребляется местными жителями как средство, облегчающее дыхание при восхождении на горы) и других родов, как бесстебельной дрёмы (Silene acaulis), белый цвет анемона, ярко-жёлтый огненный цвет сокольника (Hieracium), медно-красный цвет Bartsia, темно-голубой — генциан, или горечавок (Gentiana), и тёмно-фиолетовый, бархатистый цвет фиалок (Viola calcarata) — вот господствующие тоны, которыми отливает поверхность и к которым при известных условиях (например на Симплоне) присоединяются белоснежные венчики померанцевых цветов Senecio incanus (крестовника), кроваво-красные живучки (Sempervivum), двуцветные астры, серый мохнатый эдельвейс (Edelweiss) и густой лазоревый цвет Eritrichium nanum.

  Словарь Брокгауза и Ефрона, «Альпийские растения», 1907
  •  

Озера, оставшиеся ныне среди болот, ― это наиболее глубокие места лагуны; здесь в непосредственной близости к воде я увидел большие заросли какой-то снежно-белой растительности, при ближайшем осмотре оказавшейся эдельвейсом (Gnaphalium uligmosum L.). Как-то странно было видеть этот красивый альпийский цветок на самом берегу моря. Склоны соседних гор почти совершенно голые. Только с подветренной стороны группами кое-где растет низкорослый дуб и корявая берёза.[1]

  Владимир Арсеньев, «По Уссурийскому краю», 1917
  •  

Ночь полуясная, не столь холодная, тем не менее мы не видели ни одной ночницы. На всем пройденном от Мишик-гун расстоянии по луговым увалам мы наблюдаем альпийский цветок ― растение эдельвейс; местами он сплошным ковром устилает поле.[2]

  Пётр Козлов, «Географический дневник Тибетской экспедиции 1923-1926 гг.», 1925

Эдельвейс в мемуарах и художественной прозеПравить

  •  

Я взял у неё из рук чемоданчик, и мы пошли. Сначала тропинка была некрутая. Справа синее море, слева цеплялся за ноги кривой кизил, цвели ломонос и шиповник… Серые скалы были навалены друг на друга, будто с силой брошены великанами из-за главного хребта огромной крутой горы, похожей на верблюда, поджавшего ноги. Растения встречались с душистыми листьями, и серебряной пылью подернуты были цветы из семьи эдельвейсов. Гора, похожая на верблюда, поросла небольшими колченогими соснами.[3]

  Ольга Форш, «Одеты камнем», 1925
  •  

— И теперь, — снова заговорил медведь, — на всем пространстве бернского Оберланда не осталось почти ни одного медведя. Только мы удалились на недоступную Юнгфрау и поселились тут, вдали от людей. Но теперь один из них проник и сюда. Братья, я не убил его. Он сказал мне, что ищет тот самый эдельвейс, который растет на вершине нашей Юнгфрау. Этот цветок принесет счастье тому, кто сорвет его, и родине этого героя. Все это — правда, и новая родина, смелый охотник, будет действительно счастлива, если ты добудешь этот цветок, но знай, что твое счастье, о котором говорит поверье, это — вечный покой. Тому, кто сорвет эдельвейс с вершины Юнгфрау и осчастливит навеки свою родину, не назначено вернуться живым.
Медведь замолчал, а охотник стоял в глубоком отчаянии.
Тогда медведь снова заговорил:
— Слушай же, охотник. Мы пошлем одного из нас, он сорвет драгоценный цветок и лишится ради него жизни. Ты возьмешь этот эдельвейс. Но в награду за это обещай нам, когда ты вернешься, уговорить людей, чтобы, по крайней мере, в этом последнем убежище люди не преследовали нас и дали нам спокойно оставаться здесь до тех пор, пока не наступят лучшие времена. Хочешь?
Охотник бросил свой арбалет наземь, поднял руку вверх и сказал:
— Клянусь.
На рассвете один из медведей ушел из пещеры. Весь день охотник ждал его возвращения, глядя на высокую вершину Юнгфрау. А поздно вечером раздался грохот, по склону горы промчалась лавина, и на площадку у входа в пещеру скатился безжизненный медведь. У него в лапе был пышный, белый, бархатистый эдельвейс.
Медведи зарыли своего товарища в белом снегу. Он получил счастье — вечный покой.
Наутро охотник должен был покинуть медведей и вернуться в долину.
Наступила ночь. Медведи спали, но охотник сидел у входа и думал. Эдельвейс был у него, но условие медведей казалось ему невозможным. Отказаться от охоты, когда в ней столько радостей, и именно теперь, когда он открыл местопребывание медведей? Это казалось ему ужасным. В нем сразу проснулась натура стрелка.[4]

  Владимир Жаботинский, «Эдельвейс», 1898
  •  

Мы долго глядели на горы и на чистое нежное небо над ними, в котором была безнадежная грусть осени. Мы представили самих себя далеко в сердцевине гор, где не бывала еще нога человека… Солнце стоит над глубокими и со всех сторон замкнутыми долинами, орёл парит в огромном пространстве между нами и небом… И только нас двое, и мы идем все дальше в глубину гор, как те, что гибнут в поисках эдельвейса… Не спеша работая вёслами и прислушиваясь к замирающему звону, мы говорили о путешествии в Савойю, о том, сколько времени мы можем пробыть там-то и там-то, но мысли наши снова невольно возвращались к мечтам о счастье. Красота новой для нас природы, красота искусства и религии всюду волновала нас юношеской жаждой возвысить до нее нашу жизнь, наполнить ее истинными радостями и разделить эти радости с людьми.[5]

  Иван Бунин, «Тишина», 1901
  •  

Вы мне позволите начать? (Все быстро усаживаются. Калерия тихо перебирает клавиши). Это называется ― «Эдельвейс». «Лёд и снег нетленным саваном вечно одевают вершины Альп, и царит над ними холодное безмолвие ― мудрое молчание гордых высот. Безгранична пустыня небес над вершинами гор, и бесчисленны грустные очи светил над снегами вершин. У подножия гор, там, на тесных равнинах земли, жизнь, тревожно волнуясь, растет, и страдает усталый владыка равнин ― человек. В темных ямах земли стон и смех, крики ярости, шепот любви… многозвучна угрюмая музыка жизни земной!.. Но безмолвия горных вершин и бесстрастия звезд ― не смущают тяжелые вздохи людей. Лед и снег нетленным саваном вечно одевают вершины Альп, и царит над ними холодное безмолвие ― мудрое молчание гордых высот. Но как будто затем, чтоб кому-то сказать о несчастьях земли и о муках усталых людей, ― у подножия льдов, в царстве вечно немой тишины, одиноко растет грустный горный цветок ― эдельвейс… А над ним, в бесконечной пустыне небес, молча гордое солнце плывет, грустно светит немая луна и безмолвно и трепетно звезды горят… И холодный покров тишины, опускаясь с небес, обнимает и ночью и днем ― одинокий цветок ― эдельвейс».

  Максим Горький, «Дачники», 1904
  •  

Он так обрадовался, что у него в самых неожиданных местах объявились пульсы. Все это вибрировало, раскачивалось и трещало под напором неслыханного счастья. Стал виден поезд, приближающийся к Сен-Готарду. На открытой площадке последнего вагона стоял Ипполит Матвеевич Воробьянинов в белых брюках и курил сигару. Эдельвейсы тихо падали на его голову, снова украшенную блестящей алюминиевой сединой. Ипполит Матвеевич катил в Эдем.
― А почему же двести тридцать, а не двести? ― услышал Ипполит Матвеевич. Это говорил Остап, вертя в руках квитанцию.[6]

  Илья Ильф, Евгений Петров, «Двенадцать стульев» (глава XXI), 1927
  •  

Какое очарование души увидеть среди голых скал, среди вечных снегов у края холодного мертвого глетчера крошечный бархатистый цветок ― эдельвейс. Он один живет в этом царстве ледяной смерти. Он говорит: «Не верь этому страшному, что окружает нас с тобой. Смотри ― я живу». Какое очарование души, когда на незнакомой улице чужого города к вам, бесприютной и усталой, подойдет неизвестная вам дама и скажет уютным киево-одесским (а может быть, и харьковским) говорком: ― Здравствуйте! Ну! Что вы скажете за мое платье?[7]

  Надежда Тэффи, «Воспоминания», 1932
  •  

Эта вода долго лежала в виде кристаллов на вершинах гор. Давление все сильнее сжимало кристаллы. Они становились более прозрачными, чем алмазы. А потом эти кристаллы, слежавшись в ледяную толщу, стекали ледниками с гор и, встретившись на кромке земли с первыми цветами крокусов и эдельвейсов, тихонько таяли и начинали свой бег в низины, где клубилось Чёрное море. Как рассказать, что за цветы эдельвейсы? Это трудно. Вообще говоря, они похожи на маленькие звёзды, закутанные по горло в белый мех, чтобы не замерзнуть от прикосновения льдов. Иногда мне хочется встретить собеседника, с которым можно не стесняясь поговорить о таких вещах, как эдельвейсы или запах кипарисовых шишек. К сожалению, таких собеседников в обыденной жизни я не встречал. Они попадались только в книгах.[8]

  Константин Паустовский, «Повесть о жизни. Бросок на юг», 1960

Эдельвейс в поэзииПравить

  •  

Я на землю смотрю с голубой высоты.
Я люблю эдельвейс, неземные цветы,
Что растут далеко от обычных оков,
Как застенчивый сон заповедных снегов. <...>
И, помедлив, уйду с высоты голубой,
Не оставив следа́ на снегах за собой,
Но один лишь намёк, белоснежный цветок,
Мне напомнит, что Мир бесконечно широк.[9]

  Константин Бальмонт, «Эдельвейс» (из цикла «Воздушно-белые», сб. «Тишина»), 1897
  •  

Глянешь вниз ― там чернь-лесище,
Вверх ― морщинистый обрыв
По скале же всё жилище,
Будто гнома полюбив,
Эдельвейсы окружали,
Эти нежные цветы,
Гордо снесшие печали,
Оскорбленные мечты,
Много мысли грустно-чистой
В холод выси каменистой.[10]

  Алексей Лозина-Лозинский, «Нитука» (сборник «Из тирольских сказаний»), 1912
  •  

Нора, моя Белоснежка,
Нора, мой снежный цветик,
Мой облачный барашек.
Ох ты, снежная королева,
Облачное руно,
Нежное перышко,
Ты, горный эдельвейс,
Нора, моя мерцающая волна,
Нора, мой сладко мерцающий сон!
Ах, строгая Королева, не казни меня,
Не присуждай меня к смерти!
Мое снежное облако,
Моя снежная сказка,
Эдельвейс с горы,
Много милее тебя![11]

  Елена Гуро, «Нора, моя Белоснежка...», 1913
  •  

Цветы — в снегах. Цветы — растут из тины.
Но что нежнее в безднах бытия, —
Купава ли болотная моя
Иль эдельвейс, взлюбивший гор вершины?[12]

  Константин Бальмонт, «Адам» (из сборника «Ясень»), 1916
  •  

Кротко в лесу спят под корнями белые зайцы,
Ёлка звенит в тишине золотыми лучами.
Сонно вдали отвечают друзья эдельвейсы,
Тихо ей лапками машут над ледниками.[13]

  Борис Поплавский, «Девочка возвратилась, ангел запел наугад...», 1927
  •  

Под снегом вся горная твердь,
но ты не спеши и надейся
не верь, будто снег это смерть, ―
под ним прорастут эдельвейсы. <...>
Ведь только он, белый, сошел ―
и нет уже мыслей угрюмых!
Весь луг ― точно праздничный стол
с мильоном расставленных рюмок!
И ты ничего не страшись
и вновь удивляйся и смейся, ―
ты знаешь, что снег ― это жизнь, ―
под ним проросли эдельвейсы.[14]

  Семён Кирсанов, «Эдельвейсы», 1958
  •  

Где гремит ледяной поток,
В облака слетая со скал,
Эдельвейс ― шерстяной цветок ―
Человек для нее искал.
Но скользнул под ногой уступ…
Он упал далеко в реке ―
С красной пеной у мертвых губ,
С эдельвейсом в мертвой руке.
Дети дали мокрый цветок
Строгой девушке с чистым лбом, ―
С ним ворвался горный поток
В непорочный ее альбом.[15]

  Лидия Алексеева, Баллада, 1959
  •  

Звереет солнце средь своих владений
И каплет лавой сквозь навес.
Синие сияющие тени
Пахнут, словно горный эдельвейс.[16]

  Илья Сельвинский, «Лето», 1961
  •  

Снега пламенели с зарей заодно.
Нагорного неба неграмотный гений
Сам знал себе цену. И было смешно
Сушить эдельвейс в словаре ударений.[17]

  Сергей Гандлевский, «Здесь реки кричат, как больной под ножом...», 1979

Эдельвейс в кинематографе и массовой культуреПравить

  •  

Вообще-то я временно нахожусь на псарне. Моя мечта — пасти овечек среди альпийских лугов и эдельвейсов…

  Ефим Гамбург, «Пёс в сапогах» (мультфильм), 1981
  •  

Вы отравили мой девичий мозг,
вы растоптали мои эдельвейсы.

  Агата Кристи, «Декаданс», 1990-е

ИсточникиПравить

  1. В.К. Арсеньев. «По Уссурийскому краю». «Дерсу Узала». — М.: Правда, 1983 г.
  2. Козлов П.К., «Дневники монголо-тибетской экспедиции. 1923-1926», (Научное наследство. Т. 30). СПб: СПИФ «Наука» РАН, 2003 г.
  3. О.Д. Форш. «Одеты камнем». «Михайловский замок»: Романы. — Ленинград, Художественная литература, 1980 г.
  4. Жаботинский В. (Зеэв). Сочинения в девяти томах. — Минск, 2008 г. — Том II, стр.66
  5. И. Бунин. Полное собрание сочинений в 13 томах. — М.: Воскресенье, 2006 г. — Т. 1. Стихотворения (1888—1911); Рассказы (1892—1901). — С. 455-456
  6. Илья Ильф, Евгений Петров. «Двенадцать стульев». — М.: Вагриус, 1997 г.
  7. Надежда Тэффи. «Моя летопись». — М.: «Вагриус», 2004 г.
  8. Паустовский К. Г. «Повесть о жизни». Книга 4-6. Время больших ожиданий. Бросок на юг. Книга скитаний. — М.: «АСТ, Хранитель, Харвест», 2007 г.
  9. К. Д. Бальмонт. Полное собрание стихов. Том первый. Издание четвёртое. — М.: Изд. Скорпион, 1914 г.
  10. А. К. Лозина-Лозинский. Противоречия. — М.: Водолей, 2008 г.
  11. Е. Гуро. Небесные верблюжата: Избранное. — СПб.: Лимбус Пресс, 2002 г.
  12. Бальмонт, К. Д. Ясень. Видение Древа / вступ. ст. Н. А. Молчановой; — М.: Издатель Епишева О. В., 2015 г. — С. 197
  13. Б.Ю. Поплавский. Сочинения. — СПб.: Летний сад; Журнал «Нева», 1999 г.
  14. С. Кирсанов, Стихотворения и поэмы. Новая библиотека поэта. Большая серия. — СПб.: Академический проект, 2006 г.
  15. Л. Алексеева. «Горькое счастье». М.: Водолей, 2007 г.
  16. И. Сельвинский. «Из пепла, из поэм, из сновидений». Сборник стихотворений М.: Время, 2004 г.
  17. Гандлевский С.М. Стихотворения. — М.: АСТ; Corpus, 2012 г.

См. такжеПравить