Консьерж отеля

Консье́рж, консье́ржка (фр. concierge) — служащий, в чьи обязанности входит обеспечение постояльцев в гостинице или жильцов дома всем необходимым и создание для них комфортных условий. Первые упоминаниях о консьержах встречаются с XII века под названием cumcerge (1192) или concierge (1220). Первоначальной функцией консьержей было поддержание горения свечей в замке. Позднее у консьержей добавились и другие обязанности. В этом смысле должность консьержа родственна таковой же портье, швейцара, вахтёра или коридорного.

В современном понимании слова консьерж впервые появился в сети гостиниц «Гранд» в XX веке, нововведение было одобрено постояльцами и вскоре получило широкое распространение по всему миру. В Европе консьерж как правило живёт в том же доме, занимая квартиру на первом этаже, поэтому он может быть доступен жильцам буквально круглые сутки.

Консьерж в прозеПравить

  •  

Мы получили сказанное разрешение без труда и отправились в улицу Морг. Это один из самых жалких переулков между улицами св. Рока и Ришелье. Дом было очень легко найти, потому что перед ним все еще стояла небольшая толпа, глазевшая с бессмысленным любопытством на его закрытые ставни. Он не отличался ничем от других парижских домов: тот же боковой вход с небольшою, стеклянною будкою для консьержа, все прочее тоже по обыкновению, но мы обошли кругом все строение, и Дюпэн всматривался в соседние дома с таким вниманием, которое мне казалось даже совершенно излишним.[1]

  Эдгар По, «Убийство на улице Морг», 1841
  •  

— А мой не только начался, но почти и кончился в этом «арьергарде любви», как ее называла madame Обержин, с которой я вас сейчас познакомлю. Провозился я целый день и, усталый как собака, бросился на диван, закурив трубку и взяв книгу Сивьяля о болезнях мочевых путей. Едва я успел заснуть и выронить трубку и книгу, кто-то дернул за колокольчик. «Это вы, бригадье?» — кричу я ему, то есть нашему сторожу или консьержу, которого шутя мы называли «бригадье» за его необыкновенно военную и суровую посадку. Мы, смеясь, говорили, что правительство его намеренно посадило консьержем в Maternite для того, чтоб отстращивать родильниц и делать их больше осторожными. «Я, говорит, я».
— Что у вас?
— Пожалуйте сейчас в № 21.
— Не дадут, проклятые, уснуть. Вы бы прикрикнули, бригадир, куда торопиться, могла бы подождать до утра. А что, madame Обержин там?
— Она-то и послала за вами.

  Александр Герцен, «Скуки ради», 1869
  •  

Верх деликатности: среди ночи проделать дыру в стене собственной квартиры, чтобы вернуться к себе, не разбудив консьержку.[2]:98

  Альфонс Алле (из отдела заметок «le Journal»), 1880-е
  •  

Затем идём в зал. Занавес подымается. Глазам представляется следующая картина из парижской жизни: стоит кровать; на ней сладким сном покоятся старик консьерж и его супруга, такого же почтенного возраста. Лежат они довольно долго. Вдруг раздаётся звонок. Это вернулись запоздалые жильцы. Старуха вскакивает и будит старика. Костюм её, в полосатой байковой юбке, приводит публику в неудержимый смех. Но вот встаёт, наконец, и сам старик, в колпаке, невыразимых, и начинает одеваться. Прежде всего напяливает туфли, затем какой-то архалук. Между тем звонок усиливается. Старик и старуха попеременно кричат: «voilà! voilà!», и наконец отпирают дверь. Врывается жилец, молодой человек, разъярённый, что ему долго не отпирали. Происходит перебранка и т. д. Солдаты играли отлично. Публика громко хохотала и много аплодировала.[3]

  Александр Верещагин, «В Китае» (Воспоминания и рассказы 1901—1902 гг.)
  •  

«La Patrie» <Отечество> расходилась в двойном количестве экземпляров, и когда я вернулся домой, моя консьерж была вся в слезах.
— Что случилось?
— Ах, сударь, что будет с нашей бедной Францией! Куда ведёт её теперешнее правительство! Сударь, я родилась в этом доме. Я живу здесь 50 лет! Я — наследственная консьерж этого дома! Моя мать была здесь консьерж, а за нею я. Я видела всё в своей жизни. Империю, республику, осаду. В нашем доме помещался штаб прусских улан. При коммуне здесь было управление 11 округа. Затем, я видела, как вон у того забора версальцы расстреливали коммунаров. Меня самоё хотели повесить на этом фонаре. Я всё пережила с нашей великой Францией. Но что будет теперь? К чему приведёт нас это правительство? Ах, сударь, видно — вы не читали «La Patrie» <Отечество>.
И она подала мне омоченную слезами «Беседу со знаменитым генералом Пупковым».[4]

  Влас Дорошевич, «Французы» Франко-русская повесть, 1905
  •  

Квартирное бюро «Золотая ручка»
В районе Passy, в новом, только что отстроенном доме, без отступных спешно передаётся каменная болезнь.
К консьержке просят не обращаться.[5]

  Саша Чёрный, «Объявления», 1925
  •  

И снова шумит граммофон, и, мягко шевеля ногами, народ богоносец и рогоносец поднимается с диванов, а ты, железная шоферская лошадка, спокойно стой и не фыркай под дождем, ибо и до половины еще не дошло танцевалище, не допилось выпивалище, не доспело игрище, не дозудело блудилище, и еще не время тебе зигзаги по улице выписывать, развозя утомленных алкоголем, кубарем проноситься по перекресткам, провожаема заливистыми свистками полиции. Ибо бал, как долгая непогода, только что разразился по-настоящему. Еще трезвы «се, хоть и пьяны, веселы, хоть и грустны, добры, хоть и злы, социалисты, хоть и монархисты, богомилы, хоть и Писаревы, и шумит вино, и льются голоса, и консьержка поминутно прибегает; а вот и консьержку умудрились напоить, и она, пьяная, кричит: «Vive la Sainte Russie!» и обнимает доктора Фауста, который, долго держа недопитый стакан, один на высоком табурете, поставив ногу на другой, высоченный, читает на дне парижского Иерусалима зарю «Апокалипсиса Терезы».[6]

  Борис Поплавский, «Аполлон Безобразов», 1932
  •  

― Спасибо вам, Николай Семенович… Да что же, вы сами-то, я помог бы вам… За ним в комнату вошла толстая, неопрятная женщина.
― Это наша консьержка, ― успел сказать Акантов дочери. ― Прощу любить и жаловать… Консьержка протянула Акантову грязноватый листок бумаги и сказала:
― Мосье… Pardon, monsieur, я забыла вам сказать… Тут вчера приходила одна дама… Une russe (Простите, сударь! Русская…). Очень сожалела, что не застала вас, и просила, чтобы я, как только вы приедете, дала эту вот записку…[7]

  Пётр Краснов, «Ложь», 1939
  •  

И я тихо прохожу мимо последней квартиры Ходасевича, откуда его увезли в больницу, откуда, через три года, взяли Олю. Я была тут два раза после этого, консьержка впустила меня, мы поднялись на цыпочках, говорили шепотом. Я взяла чемодан с его бумагами, его (отцовские, с ключиком) золотые часы, его портсигар и одну из литографий, когда-то купленных мною: вид угла Мойки и Невского, где изображен дом Елисеева, то есть Дом Искусств, где он жил, с окном его комнаты, в которое он смотрел, когда ждал меня. В первой комнате была просыпана пудра, цветы засохли в вазе и дурно пахли, кровати были в беспорядке: когда пришли за ней, она, вероятно, еще спала. На кухне на тарелке лежали три вареных картофелины в бело-зеленом мху. Консьержка торопила меня, стоя на страже в дверях. Во второй раз я пришла, когда все было вывезено ― книги, мебель, посуда… «Они были вчера и сказали, что приду и сегодня вечером и наложат печати», сказала консьержка. Я стояла в пустой комнате, где в самой середине, на полу, была подметена кем-то небольшая кучка мусора. Кучка мусора. А то еще бывает кучка пепла.[8]

  Нина Берберова, «Курсив мой», 1966
  •  

Когда мне нужно было пройти в кухню, я шла по доскам, положенным вдоль наружной стены дома, где качались на своих подвесных балкончиках громко поющие маляры. Подо мной бежали автомобили, маленькие люди шныряли туда и сюда. Вечерами огня не было, и я под звездами лежала и думала, лежала и думала. Какая-то балка легла поперек коридора, и меня попросили пока не мыться. На всех моих вещах был слой белой пыли, и волосы от пыли казались седыми. Однажды, это было в июне, пошел дождик и замочил мой диван. Консьержка сказала, что я совершенно незаконно живу в этой квартире, в сущности, без стен, без потолка, с дырявым полом, и что если я провалюсь в нижний этаж или выпаду на улицу, то никакое страховое общество мне ничего не заплатит. Я старалась не попадаться ей на глаза. Рабочие молча поглядывали на меня, а я пыталась сделаться совсем маленькой, чтобы они не замечали меня. Ночью я висела в воздухе над Парижем, над самым центром его, между фонарями и облаками, в полной тьме, где-то вблизи редких самолётов, которые (так мне казалось) могут задеть меня крылом.[8]

  Нина Берберова, «Курсив мой», 1966

Консьерж в поэзииПравить

  •  

Всечеловеческий Париж! В тебе я сам
Таил свою любовь, таил свои созданья,
Но знал консьерж мой час стыдливого свиданья;
В мансарде взор стремил сосед мой к небесам;
Двойник мой в сумерках капеллы, мне заветной,
Молился пред моей Мадонной неприметной.[9]

  Вячеслав Иванов, «Кто б ни был ты в миру, — пугливый ли отшельник...» (из цикла «Париж»), 1915
  •  

С задорным лаем мчатся псы,
Платан проснулся бурый,
А наш консьерж завил усы
И строит прачке куры…
<...>
В кустах зеленый птичий рай,
Каштан в ажурных бантах,
И даже старенький трамвай
Весь в легких бриллиантах
В витринах прачечной сквозят
Пленительные плечи
Консьерж погиб, ― апрельский яд
Смертельнее картечи![10]

  Саша Чёрный, «Апрель», 1925
  •  

Дарья Львовна, жизнь не финиш!
Вы застыли, как Иртыш
Я сегодня именинник
И консьержу дал бакшиш.
Дайте лапку,
Стан в охапку, ―
Что вы гнетесь, как камыш?[10]

  Саша Чёрный, «Эмигрантская полька», 1930
  •  

Ох нет, ― ответил сумрачно
Хозяин бардадымовский. ―
Какое, к бесу, счастие
Теперь, когда по городу
Пришлось в тройной пропорции
Весь день с утра гонять, ―
В такую мерихлюндию
Впал пёс от одиночества,
Что воет, словно каторжный,
У двери по часам…
Консьержка ― баба добрая,
И глуховата, к счастию,
Но вот жильцы ругаются,
Грозятся, чертыхаются, ―
Ведь стены-то картонные, ―
Собачью эту музыку
Велят искоренить…[10]

  Саша Чёрный, «Кому в эмиграции жить хорошо», 1932
  •  

Я в зоне пешеходной ― пешеход.
В зелёной зоне ― божия коровка.
И битый час, и чудом целый год
моё существованье ― тренировка
для нашей встречи где-то, где дома
населены консьержками глухими,
сошедшими от гордости с ума
на перекличке в Осовиахиме.
Какая жуть: ни слова в простоте.
Я неимущ к назначенному часу.
Консьержка со звездою на хвосте
крылом высоким машет ишиасу.

  Денис Новиков, «Задумаешься вдруг: какая жуть...» 1992

ИсточникиПравить

  1. Избранные сочинения Эдгара Поэ с биографическим очерком и портретом автора. № 7 — (июль) — 1895. Ежемесячное приложение к журналу «Живописное обозрение». С.-Петербург. Контора журнала: Спб., Невский просп., № 63-40. С. 96
  2. Alphonse Allais: mots, propos, aphorismes En Verve. — Paris, Conde-sur-Noireau: Horay, 2004. — 128 с. — ISBN 2-7058-0344-0
  3. Верещагин А. В. «В Китае». — СПб.: Издание В. А. Березовского, 1903 г.
  4. Дорошевич В. М., Собрание сочинений. Том II. Безвременье. — М.: Товарищество И. Д. Сытина, 1905 год — стр.139.
  5. Саша Чёрный, «Бумеранг». Независимый двухнедельник сатиры и юмора под редакцией профессора Фаддея Симеоновича Смяткина (1925)
  6. Б.Ю. Поплавский. Собрание сочинений в 3-х тт. Том 2. — М.: Согласие, 2000 г.
  7. Краснов П.Н., «Ложь. — Париж: Издание В. Сияльского, 1939 г.
  8. 8,0 8,1 Берберова Н. «Курсив мой». Автобиография. — М., 1996 г.
  9. В. Иванов. Собрание сочинений в 4 томах. — Брюссель: Foyer Oriental Chretien, 1971-1987 гг.
  10. 10,0 10,1 10,2 Саша Чёрный. Собрание сочинений в пяти томах. Москва, «Эллис-Лак», 2007 г.

См. такжеПравить