Платан

вид растений

Плата́н, чина́ра или чина́р (лат. Plátanus) — под названием которого чаще всего имеется в виду платан восточный, красивое развесистое дерево, которое с древнейших времён культивируется по всему Средиземноморью; местами растёт одичавшим. Широко распространён также и в Средней Азии.

Платан (Нетенз, Иран)

Восточный платан достигает колоссальных размеров и исключительного долголетия. На острове Кос в Эгейском море произрастает платан с окружностью ствола 18 метров и высотой в 36 метров. Учёные считают, что ему 2300 лет. Вероятно, не меньший возраст имеет знаменитый платан в долине Буюкдере у Босфора, достигающий 50 метров высоты, с кроной около 80 метров в окружности.

Платан в кратких цитатах

править
  •  

Лишь многолетний платан способен противиться солнцу,
И молодые луга ногу босую — язвят.[1]

  Овидий, «О немолодых женщинах», 5 год н.э.
  •  

Здесь поднялся надменный платан, распустив свои широкие листья; как опахалом колебля ими, он навевает прохладу, и как будто гордится тем, что под его тенью усталость ищет отдохновения.[2]

  — Николай Муравьёв, Письма русского из Персии, 1844
  •  

Платан, имеющий 22 шага в окружности, один ствол его до 3-х аршин вышины; потом разделяется на три ствола, каждый около 1 сажени в диаметре...[3]

  Егор Чириков, «Путевой журнал», 1852
  •  

Какое это красивое дерево, платан! Как оно хорошо и при свете дня, и в мерцании ночи. Оно всегда юно. На его молодой, белой и свежей коре время бессильно провести морщины.[4]

  Василий Немирович-Данченко, «Цари биржи (Каиново племя в наши дни)», 1886
  •  

Зимою дожди, по весне тишина.
Платанами пели бульвары...[5]

  Эдуард Багрицкий, «Над низкой водою пустые пески...», 1924
  •  

В трактирах пьяный гул, на тротуарах грязь,
В промозглом воздухе платанов голых вязь...[6]

  Бенедикт Лившиц, «В трактирах пьяный гул, на тротуарах грязь...», 1934
  •  

...жила и дышала под ветром многослойная, мощная, почти непроницаемая крона векового платана, и если уж солнечному лучу удавалось где-то пробить себе щёлку, он вспыхивал так яростно, что казалось, еще мгновение ― и на скатерти, на деревянном полу, на спинке стула останется выжженный узор.[7]

  Дина Рубина, «Медная шкатулка», 2015

Платан в научно-популярной прозе и публицистике

править
  •  

Кругом огромного платана; на этой площади, собрали кучу трупов, в память того, что торжествующие янычары в другую эпоху повесили на этом дереве вытребованных ими министров; Эсад-Эфенди говорит о министрах, что они и при жизни и по смерти занимали высокие места, а турецкий поэт сравнивал этот платан с баснословным деревом востока уак-уак, которого плоды имеют человеческую форму, и издают странные звуки.[8]

  Константин Базили, «Очерки Константинополя», 1835
  •  

Вторая часть представляет собой диалог между Сократом и его учеником Федром во время мирной прогулки по берегу реки в знойный день. Они ищут тень, рассуждая, где именно на берегу, согласно легенде, Борей похитил оную Орифию, отдалившуюся от подруг. И Сократ высказывает предположение, что может быть в действительности она просто по неосторожности упала со скалы от сильного порыва ветра и утонула, а люди создали легенду — людям ведь свойственно видеть сверхъестественное там где его нет. Затем они располагаются на траве в тени могучего платана и засыпают, умиротворённые тишиной природы.[9]:73-74

  Галина Филенко, «Эрик Сати», 1983
  •  

Дальше в горы самым многочисленным становится бук восточный, с его приметными темносерыми стволами-колоннами, называемый иногда чинаром, что неверно, поскольку в Закавказье чинарой называют платан восточный.[10]

  Юрий Карпун, «Природа района Сочи», 1997

Платан в мемуарах, письмах и дневниковой прозе

править
  •  

Часто после голых степей являлись красивые зеленые луга и пастбища, за ними деревни, украшенные плодовыми садами, щеголеватыми тополями и роскошными платанами, придающими особую привлекательность восточной природе.[2]

  — Николай Муравьёв, Письма русского из Персии, 1844
  •  

Обширность и теперешнего города <Тавриз> велика: верст на восемь он стелется по широкой долине, везде украшенной садами, на которых взору так любо остановиться, после утомительных видов степей. Весь город как будто закутался в зелень платанов, тополей и яворов, из за которых видны только верхи минаретов и мечетей, говорящих, что здесь стоит обширный мусульманский город![2]

  — Николай Муравьёв, Письма русского из Персии, 1844
  •  

Надобно сказать, что климат здесь удивительно разнообразен; на трёх-четырёх верстах, можно встретить сады, где прозябание чрезвычайно различно: в одном, розы уже отцветают, а в другом только что распустились; в одном плакучая ива развила уже свои длинные зеленые локоны, платан раздвинул уже широкие листья, и явар распустил густую тень, а в другом, все это едва лишь пробуждается ― от зимнего сна![2]

  — Николай Муравьёв, Письма русского из Персии, 1844
  •  

Шли долиною 3 часа 20 мин. до деревни Сер-и-чешме. Платан, имеющий 22 шага в окружности, один ствол его до 3-х аршин вышины; потом разделяется на три ствола, каждый около 1 сажени в диаметре, при деревне ключ и прудок. <...>
Далее дорожка идет глубоким ущельем, сперва вдоль ручья, где видны мельницы. Несколько гранатовых деревьев и один платан, очень примечательный, потому что несколько толстых стволов выходят из одного корня; эта древесная семья чрезвычайного объема и развесиста.[3]

  Егор Чириков, «Путевой журнал», 1852

Платан в беллетристике и художественной литературе

править
  •  

Город остался далеко позади… Теперь уже не видно его куполов и кровель. Платаны, глубоко впившиеся корнями в горные склоны, заслонили Триент. Изредка доносится унылый бой часов. Пускай бьют: их некому считать…
Какое это красивое дерево, платан! Как оно хорошо и при свете дня, и в мерцании ночи. Оно всегда юно. На его молодой, белой и свежей коре время бессильно провести морщины. Сотни лет проходят мимо. Седины лишаев и густые бороды мха старят могучие дубы, а платаны стоят себе молодые и свежие, как вчера, улыбаясь времени и радуясь каждому новому лету. Теперь уже и боя часов не слышно. Тёплая долина.[4]

  Василий Немирович-Данченко, «Цари биржи (Каиново племя в наши дни)», 1886
  •  

...из самого сердца этих развалин поднимаются два необыкновенно стройных, высоких дерева — платан и липа; плотно срослись они корнями, а ветви их так сплелись между собою, что трудно развить даже сорванную ветку. На далёком расстоянии видны эти деревья, — единственная жизнь среди мёртвой, словно Богом выжженной пустыни. <...>
Торжественно похоронили молодого графа в замковой часовне, а бедную Синт, как не принадлежавшую к знатному роду, в ландах, у окна часовни. Положила кормилица Даниэля ветку платана в его гроб, а священник — ветку липы в гроб Синт, и выросли из гробов их платан и липа. Тянулся из часовни платан, тянулся, пока ветви его не разбили окна и не сплелись с ветвями липы, а затем срослись и стволы обоих деревьев.[11]

  Екатерина Балобанова, «Сросшиеся деревья» (Легенды о старинных замках Бретани), 1896
  •  

Ярко-красные ветви люцерны, обвивавшие террасу, рдели на солнце. Кипарисы бросали короткие тени на мелкие камешки, которыми усыпана дорожка. Развесистый платан, бессильно опустив свои длинные пышные ветви, дремал, истомлённый полуденным зноем.
Было невыносимо душно.[12]

  Влас Дорошевич, «Последние лучи», 1905
  •  

Довольно обширный сад примыкает к церкви. В саду почему-то больше всего платанов. Они в последние два-три дня сразу развернули свои узорные листья, пахнущие молодым вином, зеленовато-золотистые листья, такие свежие и нежные, что к ним жалко было бы прикоснуться. Только солнце и ветер могут ласкать их, сколько угодно; еще это пойдет им на пользу. И мне кажется, что взгляд мой несет им такую же ласку. <...>
Слепые подолгу стоят так. И в то время, как я почти содрогаюсь от ужаса за их вечную тьму, ― ясно вижу улыбку кроткого и глубокого блаженства на их запрокинутых лицах, так похожих одно на другое. Некоторые из них подходят к деревьям, ощупывают холодноватые стволы платанов, меняющих, как змеи, свою оливковую кожу; а то так, поймав пальцами листик, гладят его, касаются им своих щек, губ… Нюхают, даже чуть-чуть надрывают его зубами и пробуют на вкус.[13]

  Александр Фёдоров, «Слепые», 1909
  •  

Сад наполнялся сумраком. На чистом, вот уже добрых полгода, небе четко, как транспарант, рисовалась мелкая листва олеандровых деревьев, вырезные листья платанов без дрожи каменели в вышине, за ними, и к ним подступая, царила утихомиренная неразбериха вечернего сада.[14]

  Сергей Буданцев, «Лунный месяц Рамазан», 1925
  •  

Близость природы ― парков, лесов и озера ― чувствовалась на каждом шагу, и всюду природа была очеловечена, даже слишком: ветви платанов зачем-то обрубали, придавая им причудливую форму, и рослые красавцы стояли, раскорячив мозолистые обрубки ветвей. <...>
Наконец выключил лампу. И выплыло окно над столом, за которым горбились и пугали культями калеки-платаны. Бессознательно (профессиональное) он отметил соотношение размеров стола и окна, представил, как Лида сидела тут, подняв голову от чертежа и глядя в уютное пространство обжитого мира в окне, где даже платаны введены в общие городские нормы.[7]

  Дина Рубина, «Медная шкатулка», 2015
  •  

Мы поднялись на длинную, затейливой формы террасу, которая округло обнимала дом и будто с разбегу заворачивала за выступ скалы, к которой дом был припаян. В центре ее, сквозь деревянный настил пола, возносился неохватный зеленоватый ствол платана. Вся терраса была клетчатой от красно-белых скатертей на столах и полна движением и игрой световых рефлексов ― оранжевых, фиолетовых, зеленых… Это жила и дышала под ветром многослойная, мощная, почти непроницаемая крона векового платана, и если уж солнечному лучу удавалось где-то пробить себе щелку, он вспыхивал так яростно, что казалось, еще мгновение ― и на скатерти, на деревянном полу, на спинке стула останется выжженный узор.[7]

  Дина Рубина, «Медная шкатулка», 2015

Платан в поэзии

править
 
Ствол старого платана
  •  

Пей, кто спешит, молодое вино! — при консулах прежних
В погребе скрытый кувшин — сок благородный мне льёт.
Лишь многолетний платан способен противиться солнцу,
И молодые луга ногу босую — язвят.[1]

  Овидий, «О немолодых женщинах», 5 год н.э.
  •  

Под платанами спорил о Боге учёный,
Вдруг пленяя толпу благозвучным стихом,
Живописцы писали царя Соломона
Меж царицею Савской и ласковым львом.[15]

  Николай Гумилев, «Абиссиния», 1921
  •  

Есть белое и красное киянти.
Какое выпить ночью при луне,
Когда бамбук бормочет в вышине
И тень платанов шире пышных мантий?[16]

  Саша Чёрный, «Римские камеи», 1923
  •  

Зимою дожди, по весне тишина.
Платанами пели бульвары;
Сто лет ударялась о берег волна,
Сто лет гомонили базары.[5]

  Эдуард Багрицкий, «Над низкой водою пустые пески...», 1924
  •  

С задорным лаем мчатся псы,
Платан проснулся бурый,
А наш консьерж завил усы
И строит прачке куры…[16]

  Саша Чёрный, «Апрель», 1925
  •  

Огонь электрический вспыхнул дугой ―
Сверкнули дождинки вдоль ветки нагой.
На светлую лавку косится платан:
Мальчишка в окне выбирает банан,
Лукавая кошка, урча на огонь,
Хозяйскую дочку толкает в ладонь.[16]

  Саша Чёрный, «Платан», 1927
  •  

В трактирах пьяный гул, на тротуарах грязь,
В промозглом воздухе платанов голых вязь,
Скрипучий омнибус, чьи грузные колеса
Враждуют с кузовом, сидящим как-то косо
И в ночь вперяющим два тусклых фонаря...[6]

  Бенедикт Лившиц, «В трактирах пьяный гул, на тротуарах грязь...», 1934
  •  

Отбросим пальмы. Выделив платан,
представим <э>М., когда перо отбросив,
он скидывает шёлковый шлафрок
и думает, что делает братан
(и тоже император) Франц-Иосиф,
насвистывая с грустью «Мой сурок».[17]

  Иосиф Бродский, «Гуернавака» (из цикла «Мексиканский дивертисмент»), 1975

Источники

править
  1. 1 2 Erotopaegnia. Стихи Овидия, Петрония, Сенеки, Приапеевы, Марциала, Пентадия, Авсония, Клавдиана, Луксория в переводе размерами подлинника. — М.: Альциона, 1917 г.
  2. 1 2 3 4 Н. Т. Муравьёв, Письма русского из Персии. — СПб.: 1844 г.
  3. 1 2 «Записки Кавказского отдела Императорского Русского географического Общества». Книга 9. — СПб., 1875 г.
  4. 1 2 В. В. Немирович-Данченко. «Цари биржи». — СПб: ООО «Полиграф», 2013 г.
  5. 1 2 Э. Багрицкий. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. — М.: Советский писатель, 1964 г.
  6. 1 2 Б. Лившиц. «Полутороглазый стрелец». — Л.: Советский писатель, 1989 г.
  7. 1 2 3 Дина Рубина. «Медная шкатулка» (сборник). — М.: Эксмо, 2015 г.
  8. Очерки Константинополя, сочинение Константина Базили. Часть вторая. — СПб. 1835 г.
  9. Филенко Г. «Французская музыка первой половины ХХ века». — Л.: Музыка, 1983. — 232 с.
  10. Ю. Н. Карпун. «Природа района Сочи». Рельеф, климат, растительность. (Природоведческий очерк). Сочи. 1997 г.
  11. Балобанова Е. В. Легенды о старинных замках Бретани. — СПб.: С.-Петербургская губернская типография, 1896 г. — С.57.
  12. Дорошевич В. М., Собрание сочинений. Том III. Крымские рассказы. — М.: Товарищество И. Д. Сытина, 1905 год — стр.6.
  13. А. М. Фёдоров. Осенняя паутина: Рассказы. — М.: Моск. книгоиздательство, 1917 г.
  14. Сергей Буданцев. Саранча. — М.: Пресса, 1992 г.
  15. Н. Гумилев. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. — Л.: Советский писатель, 1988 г.
  16. 1 2 3 Саша Чёрный. Собрание сочинений в пяти томах. Москва, «Эллис-Лак», 2007 г.
  17. Иосиф Бродский. Собрание сочинений: В 7 томах. Том 3. — СПб.: Пушкинский фонд, 2001 г.

См. также

править