Суета сует

Латинское крылатое выражение
Царь Соломон (с портрета К.Цартмана)

Суета́ суе́т и <вся> всяческая суета́ (лат. Vanitas vanitatum et omnia vanitas) — восходящее к библейским текстам крылатое выражение, латинское, греческое и русское, применяется для описания всего мирского, преходящего, тщетного или ничтожного, не представляющее истинной, вечной ценности. По форме представляет собой тавтологическую формулу, многократно усиливающую и повторяющую смысл слова суета. Впервые выражение встречается в — Вульгате, латинском переводе Библии и представет собой начальные слова из книги Екклесиаста, авторство которой приписывают царю Соломону.

ПервоисточникПравить


Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, — все суета!

Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?
Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки.
Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит.
Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои.
Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь.
Все вещи — в труде: не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием.

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.

Книга Екклезиаста, или Проповедника, 1:2-9

В религии и философииПравить

  •  

И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни и не наступили годы, о которых ты будешь говорить: «нет мне удовольствия в них!» доколе не померкли солнце и свет и луна и звёзды, и не нашли новые тучи вслед за дождем.
В тот день, когда задрожат стерегущие дом и согнутся мужи силы; и перестанут молоть мелющие, потому что их немного осталось; и помрачатся смотрящие в окно; и запираться будут двери на улицу; когда замолкнет звук жернова, и будет вставать человек по крику петуха и замолкнут дщери пения; и высоты будут им страшны, и на дороге ужасы; и зацветет миндаль, и отяжелеет кузнечик, и рассыплется каперс. Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы; доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодезем.
И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, Который дал его.
Суета сует, сказал Екклесиаст, всё — суета![1]

  — Книга Екклесиаста, или Проповедника, III век до Р. Х.
  •  

В Египте, на построенном русами ведическом символесфинксе ― до сих пор сохранилась древнейшая надпись на русском языке: «Зрю на суету сует». И я с этим ясным и разумным утверждением позиции мыслящего человека в изменчивом нашем мире ― на всем протяжении творческих, трудовых, созидательных лет ― абсолютно согласен. Может, я и сам, в нынешнем своем положении, когда вроде меня и знают, а толком почти никто не читал, потому что все слишком заняты собою, когда одиночество и затворничество давно стали для меня привычными, когда я годами сознательно живу в стороне от суеты и хаоса, ― такой же сфинкс? Чего же вам надо еще? Вот надпись. Текст. Читайте! Чай, грамоте обучены.[2]

  Владимир Алейников, «Тадзимас», 2002

В публицистике и мемуарахПравить

  •  

Да и кая полза? Вид бобров не творит волка бобром. О глухии лицелюбцы! Внемлите грому сему: «Плоть ничто же, дух животворит». И сего ли не весте, яко вид, лице, плоть, идол есть то же и ничто же? Не весте ли, яко мыр сей есть идол поля Деирскаго? Сонце же истукану сему есть лице его и златая глава его, и се суета сует![3]

  Григорий Сковорода, «Наркисс», 1769
  •  

«Может быть, половину этих чиновников мне же кормить достанется, ― говаривал он, ― полно и того, что у меня есть две тысячи душ: это такой чин, с которым в моем околотке везде дадут мне первое место».
«Всё суета сует», ― так заключал он обыкновенно свои рассуждения и после того, оставясь кругом дюжиною бутылок портеру, садился метать банк. По сему можете вы заключить, милостивые государи, что общества его были хотя не пышные, но весьма веселые.[4]

  Иван Крылов, «Похвальная речь в память моему дедушке», 1792
  •  

Процессия между тем приблизилась. Я навел мой лорнет, начал рассматривать и, признаюсь в моем бесчувствии, не увидел ничего, что бы меня сильно тронуло. Впрочем, этому, конечно, я сам виноват. Я вообще не охотник до зрелищ, полагающих такое великое различие между человеком и человеком… Девицы Патриотического общества, шедшие по две в ряд; мужики в богатых кафтанах, жалованных им покойною императрицею; фигуры в черных мантиях; роскошная карета покойницы; великолепный гроб с ничтожными останками величия ― все это проносилось передо мной, как китайские тени. В заключение я, как малая капля в океане, отхлынул с толпой от Марсова поля и направился домой, повторяя про себя избитые, но многозначительные слова: «суета сует» и т. д.[5]

  Александр Никитенко, «Дневник», 1826
  •  

Женщина жизни строгой и воздержанной в бытность свою лютеранкою, Христина по обращении в католицизм сделалась ревностной последовательницей учения Эпикура; она писала любимице своей девице Спарра: «Не слушаю проповедей, презираю проповедников. Прав Соломон: все суета сует; ешь, пей, веселись и живи в полное свое удовольствие».[6]

  Пётр Каратыгин, «Временщики и фаворитки 16, 17 и 18 столетий», 1871
  •  

В то время когда в нашей семье таинственно приобретенный достаток вел только к тупой скуке, к какому-то у всей семьи скрытому, подавленному страданию, вел (для отдохновения) ко всенощной, напоминал о смерти, напоминал о том, что хорошо бы для облегчения отслужить по всем умершим родственникам какую-нибудь грандиознейшую панихиду, словом, вел к мысли о смерти и о том, что все ― суета сует и что не суета ― только деньги в кармане, в это же время в семье «иностранца» жило ясное, всем понятное убеждение, что жизнь вовсе не кладбище, но что свободные часы дороги, что ими надо пользоваться и жить.[7]

  Глеб Успенский, «Новые времена», 1873
  •  

Всем сонмищем гостей, отцов, матерей и посторонних зрителей и любителей с удовольствием вязли мы по колено в жирных и глубоких пластах накопившегося в скотнике навоза и по чистой совести говорили слово «благодать!» , если приходилось увязнуть выше колен; но в конце концов меня, как непривычного человека, начинало утомлять обилие трудовых приспособлений, обилие мелочей, обставляющих этот вековечный непрерывный труд ― труд для одежи, «обужи», чтобы, приобретя то и другое, приобрести в, конце концов и кусок хлеба, а при его помощи опять же биться из-за одежи и из-за «обужи», и так жить до конца дней. «Неужели же все это ― о едином хлебе?» ― не без страха перед ничтожностью суеты сует приходило мне в голову, по мере того как внимание мое все более и более утомлялось обилием хозяйственных мелочей. Я невольно припоминал свой собственный опыт деревенской жизни, притягивающий как отдохновение от суеты сует городской, и находил, что и деревенская суета сует не выработалась ни во что иное, кроме пустопорожнего недосуга.[8]

  Глеб Успенский, «Кой про что», 1885
  •  

Время Экклезиаста прошло безвозвратно. «Суета сует и всяческая суета» для нас только «медь звенящая, кимвал бряцающий». Мир стал больше человека, и теперь только гимназисты (о, эти вечные гимназисты мысли!), затосковав, шалят с пессимизмом. Взрослый человек (много ли их?) рад борьбе. Он гибок, он силён, он верит в своё право найти землю, где можно было бы жить.[9]

  Николай Гумилёв, «Анненский — критик», 1909
  •  

При попытке обосновать оптимистическую теорию человеческой природы невольно возникает вопрос: почему же столько выдающихся умов останавливалось на чисто пессимистическом мировоззрении? Пессимизм ― очень давнего происхождения, хотя проповедовался он и распространился главным образом в современную нам эпоху. Всем известен пессимистический возглас Екклезиаста за десять веков до нашей эры: «Все суета сует и всяческая суета!» Предполагаемый автор этого изречения Соломон провозглашает, что он «возненавидел жизнь, потому что противны стали ему дела, которые делаются под солнцем, ибо все суета и томление духа» (Екклезиаст, II, 17). Будда возвел пессимизм на степень учения. По его мнению, жизнь есть сплошное страдание.[10]

  Илья Мечников, «Этюды оптимизма», 1913

В художественной литературеПравить

  •  

Голова моя идет кругом, сердце так преисполнено горести, досады, негодования, что я не приберу для них выражений. Суета сует и всяческая суета! ― вот слова, которые я, ветреник, каковым ты знавал меня, редко заглядывавший в Священное писание, ныне твержу беспрестанно; вот слова, вырывающиеся у меня теперь из груди и служащие мне якорем для утверждения на них моего послания. Ты счастлив! <...> Дай мне настроить свои силы, чтобы приступить к ужасному описанию; собери и ты все присутствие своего духа, чтобы читать его. Начну издалека и опять обопрусь на якоре священных слов: суета сует и всяческая суета! После письма, которое я старался доставить тебе надежными путями и в котором описывал подробно все, со мною или, лучше сказать, с нами случившееся с того времени, как мы расстались, заключен я был в Дерпте до взятия его русскими. Лифляндцы отстаивали крепость, как любовник милую ему особу от нападения соперников; однако же не устояли против множества осаждавших, личного мужества и искусства венчанного героя.[11]

  Иван Лажечников, «Последний Новик», 1833
  •  

И кто ж не хочет забыться от забот здешней жизни, вкусив хоть несколько капель у фонтана этого веселья, бьющего для всех и про каждого? Мужичок окунает в нем свою бороду, так он жаден напиться его до безумия; мудрец ― хоть и мудрец, с припевом из Соломона «все суета сует», осторожно, исподтишка, лезет тоже, за щитом густой бороды черни, испить с отдыхами ковшичек удовольствия ― народного, грубого, как он называет его, но все-таки удовольствия. Накрой же кто его на этом ковшике любимою его сентенциею: «все суета сует», у него тотчас готова оговорка: ведь надобно ж было испытать, какова водица, чтобы описать ее свойства! А все это сведем к тому, что все мы не прочь от народных увеселений. Не пользуясь Мафусаиловой жизнью, мы не могли быть на празднике, который в последний год царствования Анны Иоанновны дан был по случаю свадьбы пажа и шута ее Кульковского.[12]

  Иван Лажечников, «Ледяной дом», 1838
  •  

Пусть пришлет Иоанн своих палачей и исторгнет из алтаря жертвы или повелит зарезать их там и обагрит кровью их помост святого храма. Скажи ему, что он может сорвать с меня знаки моего первосвятительства, но ― горе ему…» Я не смею повторить слова, какие прибавил первосвятитель… «Я их понимаю, и… для чего не могу я изгладить их из моей памяти! Мой друг, мой добрый Склир! Все суета сует!»
― Государь! Позволишь ли сказать мне одно слово? «Говори».
― Обезображенный труп Никифора брошен в одном из дворов вукалеонских, и уже хищные птицы вьются над ним… Государь! Он был христианин, и благо тому, по словам закона, кто прикроет землею кости человеческие…[13]

  Николай Полевой, «Иоанн Цимисхий», 1841
  •  

Жизнь Осипа Ивановича текла так мирно и тихо и однообразно, что он оглянуться не успел, как дожил и до наводнения 1824 года. После этого страшного переворота у него осталась от сильного душевного потрясения по гроб свой привычка вздыхать по временам тяжело и приговаривать, покачав головой, кстати и некстати: «Суета сует и всяческая суета; все тленно, все бренно; нигде и никогда жизнь наша не бывает в безопасности, и умереть когда-нибудь да надо». С этого бедственного дня Осип Иванович стал невольно и часто размышлять и рассуждать о смерти, о последнем часе своем и даже о светопреставлении. Осип Иванович просидел во время наводнения преспокойно у себя дома, в комнатке, которую нанимал, у ремесленника на заднем дворе, где платил со столом тридцать пять рублей в месяц, но страх был велик. <...> Очень опасно жить в Петербурге. Суета сует и всяческая суета; когда-нибудь умереть надо. Да, этого нельзя миновать. Эту истину я слышал от одного пьяного, которого городовой вез на дрожках; мужик лежал навзничь, поперек дрожек, глядел на небо и, указав туда же пальцем, сказал с чувством: «Служивый ― а служивый! Все там будем!!»[14]

  Владимир Даль, «Жизнь человека, или Прогулка по Невскому проспекту», 1843
  •  

Ах, vanitas vanitatum! Кто из нас счастлив в этом мире? Кто из нас получает то, чего жаждет его сердце, а получив, не жаждет большего? Давайте, дети, сложим кукол и закроем ящик, ибо наше представление окончено.[15]

  Уильям Мейкпис Теккерей. «Ярмарка тщеславия», 1848
  •  

Флегматик. Милый человек (я говорю, разумеется, не про англичанина, а про российского флегматика). Наружность самая обыкновенная, топорная. Вечно серьезен, потому что лень смеяться. Ест когда и что угодно; не пьет, потому что боится кондрашки, спит 20 часов в сутки. Непременный член всевозможных комиссий, заседаний и экстренных собраний, на которых ничего не понимает, дремлет без зазрения совести и терпеливо ожидает конца. Женится в 30 лет при помощи дядюшек и тетушек. Самый удобный для женитьбы человек: на всё согласен, не ропщет и покладист. Жену величает душенькой. Любит поросеночка с хреном, певчих, всё кисленькое и холодок. Фраза «Vanitas vanitatum et omnie vanitas» (Чепуха чепух и всяческая чепуха) выдумана флегматиком.[16]

  Антон Чехов, «Темпераменты : По последним выводам науки», 1881
  •  

― Что опять заскакал? Аль тот лодырь приехал? ― Приехал. ― То-то… по лику вижу… А я стою вот тут и гляжу… Мир и есть мир. Суета сует… Взглянь-ка! Немцу помирать надо, а он о суете заботится… Видишь? Старик указал палкой на графскую купальню. От купальни быстро плыла лодка. В ней сидел человек в жокейском картузике и синей куртке. То был садовник Франц.
— Каждое утро на остров деньги возит и прячет… Нет у глупого понятия в голове, что для него что песок, что деньги — одна цена… Умрет — не возьмет с собой. Дай, барин, цигарку![17]

  Антон Чехов, «Драма на охоте», 1885
  •  

― Вы изволите шутить все! ― брезгливо заметил Чиж. Наумов посмотрел на него в упор.
― Я никогда не шучу и не умею шутить. Я говорю то, что думаю, и всегда говорю одно и то же!
― Что? Что все ― суета сует? ― Этого повторять не стоит. Это уже сказано, и в глубине души и вы сознаете эту истину, недаром же у вас такое нервное измученное лицо. Я говорю о том, что раз и навсегда надо понять, что ни революция, ни какие бы то ни было формы правления, ни капитализм, ни пролетариат, ничто не даст счастья человечеству, обреченному на вечные страдания. Что нам в вашем социальном строе, если смерть стоит у каждого за плечами, если мы уходим во тьму, если люди, дорогие нам, умирают, если все, что бы ни делали мы, носит в себе вечные задатки страдания и неудовлетворенности?[18]

  Михаил Арцыбашев, «У последней черты», 1912
  •  

Но я не довела мысль до конца: ужасные недоразумения в любви, как правило, происходят из этой идиотической, ложной гордости. Разумеется, чувство собственного достоинства, личности обязано существовать, но в той бездне доверия, которое непременно подразумевает настоящая любовь, это пустяки и суета сует. Доверяя мне любовь, ты не имеешь права, идиот паршивый, сомневаться в том, поеду я с тобой к чёрту на рога или не поеду. Если не поеду, тогда, значит, ничего нет, не было и быть не может, и не потому, что поехать с тобой ― это значит пожертвовать собою, согласно терминологии нашего Женюрочки, а потому, что любовь, если только она есть, непременно и с радостью идет на все, что способствует ее расцвету, и решительно отказывается от того, что мешает ей развиваться нормально.[19]

  Юрий Герман, «Дорогой мой человек», 1961 г.

В поэзииПравить

  •  

Блажен, кто менее зависит от людей,
Свободен от долгов и от хлопот приказных,
Не ищет при Дворе ни злата, ни честей
И чужд сует разнообразных! <...>
Иль в зеркало времен, качая головой,
На страсти, на дела зрю древних, новых веков,
Не видя ничего, кроме любви одной
К себе, ― и драки человеков.
Все суета сует! я воздыхая мню:
Но бросив взор на блеск светила полудневна,
О коль прекрасен мир! Что ж дух мой бременю?
Творцем содержится вселенна.[20]

  Гавриил Державин, «Евгению. Жизнь Званская», 1807
  •  

Что в ней прочел ты? Что узнал?
Всё та же истина от века,
Иной нам мир не открывал:
Жил человек, любил, страдал,
И нет уж боле человека!..
Один живущему закон:
Пеленки саваном сменяют!
И правду рек царь Соломон: «
Всё суета сует и сон
О чем же мудрецы мечтают?[21]

  Пётр Якубович, «Мудрецу», 1838
  •  

Но доказала мне судьба,
Что жизнь не сказка и не сон,
Что я ― страстей своих раба,
Что плотью дух порабощен…
Что грешный мир погряз во зле,
Что нет бессмертья на земле,
И красоты и славы свет ―
Все тлен, все суета сует![22]

  Мирра Лохвицкая, «Однообразны и пусты...», 1894
  •  

Всё суета сует… приходят поколенья
И вновь уходят в тьму, прожив немного дней,
И их исчезнет след, ― печали, наслажденья
Все суета сует… Ступай же, ешь и пей!..[23]

  Эллис (Л.Л.Кобылинский), «Из «Экклезиаста царя Соломона». Глава 1, 1914
  •  

7077 лет
Идёт к Земле их свет,
А на осмысленной земле
Лишь суета сует.[24]

  Николай Глазков, «Не я живу в великом времени...» (из сборника «Поэтоград»), 1941
  •  

Суета сует,
толчея толчей,
предзакатный свет
твой и мой ― ничей.
Мой троллейбус «Б»,
почему не «А»?
Говорю тебе,
что всему хана.

  Евгений Рейн, Кольцо «Б», 1990

Пословицы и поговоркиПравить

  •  

Суета сует и всяческая суета. На суету и смерти нет.[25]

ИсточникиПравить

  1. Библия, или книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. Синодальный перевод РПЦ МП, редакция от 2000 года
  2. В. Д. Алейников. «Тадзимас». — М.: Рипол классик, 2013 г.
  3. Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII в. Том I. ― М.: ГОСПОЛИТИЗДАТ, 1952 г.
  4. Крылов И. А., Полное собрание сочинений: в 3 томах, под редакцией Д. Д. Благого; — М.: Государственное издательство художественной литературы, 1945 год. — Т. I
  5. Никитенко А.В. Записки и дневник: в трёх томах, Том 1. Москва, «Захаров», 2005 г.
  6. Кондратий Биркин (П.П. Каратыгин). «Временщики и фаворитки 16, 17 и 18 столетий» (книга третья) (1871)
  7. Успенский Г.И. Собрание сочинений в девяти томах. Том 5. — Москва, ГИХЛ, 1957 г.
  8. Успенский Г.И. Собрание сочинений в девяти томах. Том 7. — Москва, ГИХЛ, 1957 г.
  9. Н. Гумилёв. Собрание сочинений в четырёх томах / Под редакцией проф. Г. П. Струве и Б. А. Филиппова. — Вашингтон: Изд. книжного магазина Victor Kamkin, Inc., 1962 г.
  10. И.И. Мечников. «Этюды оптимизма». (1907-1913) — М.: Наука, 1988 г.
  11. Иван Лажечников, «Последний Новик» 1833 г. (текст)
  12. И.И. Лажечников. «Ледяной дом». — М.: Эксмо, 2006 г.
  13. Полевой Н. А. Избранная историческая проза. — М.: Правда, 1990 г.
  14. В.И.Даль (Казак Луганский), Повести. Рассказы. Очерки. Сказки. — М.-Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1961 г.
  15. Теккерей У. «Ярмарка тщеславия». — Мн., Народная асвета, 1987, том 2, стр. 339
  16. Чехов А. П. Сочинения в 18 томах, Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. — М.: Наука, 1974 год — том 1. (Рассказы. Повести. Юморески), 1880-1882. — стр.82
  17. Чехов А. П. Сочинения в 18 томах, Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. — М.: Наука, 1974 год — том 3. (Рассказы. Юморески. «Драма на охоте»), 1884-85. — стр.436
  18. М.П.Арцыбашев. Собрание сочинений в трёх томах. Том 1. — М., Терра, 1994 г.
  19. Юрий Герман. «Дорогой мой человек». М.: «Правда», 1990 г.
  20. Г.Р.Державин, Сочинения. — СПб., Новая библиотека поэта, 2001 г.
  21. Л. А. Якубович в кн. «Поэты 1820-1830-х годов». Библиотека поэта. Второе издание. — Л.: Советский писатель, 1972 г.
  22. Лохвицкая-Жибер М. А. Собрание сочинений тт. 1-5. — М., 1896-1898, СПб., 1900-1904 гг.
  23. Эллис (Л.Л.Кобылинский). Стихотворения. — Томск: Водолей, 2000 г.
  24. Н. И. Глазков. Зелёный простор. — М.: Советский писатель, 1960 г.
  25. В. И. Даль. Пословицы и поговорки русского народа. — 1853.

См. такжеПравить