Кедровый стланик

Кедро́вый стла́ник, кедро́вник или сосна́ стла́никовая (лат. Pinus pumila, буквально: сосна-карлик) — низкорослое стелющееся древесное растение с широко раскинутыми ветвями, вид рода Сосна (лат. Pinus). Образует различные по виду кроны — чашеобразные, стелющиеся над землёй или древовидные. Древовидные кроны встречаются у стланика в наиболее благоприятных условиях произрастания: укрытых от ветра долинах, где деревца достигают 4—5 метров (изредка 7 метров) высоты при толщине ствола 15—18 сантиметров у шейки корня. У взрослых (100 и более лет) растений, стелющихся по земле, стволы достигают 20—25 сантиметров и длины 10—12 метров. Из-за разнообразия форм крон кедровый стланик определяют как кустарник, кустовидное дерево или «полукуст-полудерево», а его заросли называют стелющимися лесами, стланцевыми кедрачами и стелющимися кедровниками.

Заросли стланика на ковре из оленьего мха (Прибайкалье)

Кедровый стланик распространён в тундровых областях Сибири, а также на Северо-Востоке Азии, на границе вечной мерзлоты. Приспособившийся к суровым условиям севера, это низкорослое дерево местами образует стелющиеся заросли, покрывающие в общей сложности около 40—50 миллионов гектаров. В тундре кедровый стланик — источник жизни для многих местных видов. Шишки созревают на второй год после «цветения». Шишки мелкие, от 4 до 7 см длины, около 3 см ширины, яйцевидные или удлинённые, опадают закрытыми вместе с семенами. Орешки мелкие, 5—9 мм длины, 4—6 мм ширины, темно-коричневые, овально-неправильной формы, с тонкой деревянистой кожурой. На долю ядра приходится 43 %, на долю скорлупы — 57 % всей массы орешка.

Кедровый стланик в определениях и коротких цитатахПравить

  •  

...в стороне от берега, на сухой и каменистой почве <...> преимущественно же низменный кедровник (по-здешнему стланец). Он стелется по скатам и ущельям гор; его мелкие, но вкусные орешки равно привлекают неповоротливого медведя и резвую белку.[1]

  Фердинанд Врангель, «Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю», 1841
  •  

До половины высоты своей Обром порос лесом; у подошвы его растет густой, высокоствольный лес, а далее стелется низменный, изогнутый кедровник...[1]

  Фердинанд Врангель, «Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю», 1841
  •  

Пробираться сквозь кедровый стланец очень трудно: без топора тут ничего не сделать. Нога часто соскальзывает с сучьев; при падении то и дело садишься верхом на ветви, причём ноги не достают до земли, и обойти стланцы тоже нельзя, потому что они кольцом опоясывают вершину.[2]

  Владимир Арсеньев, «Дерсу Узала», 1923
  •  

Вершина сопки была округло-плоская, поросшая кедровым сланцем, толстые ветви которого действительно стелются по земле, образуя труднопроходимые заросли.[3]

  Владимир Арсеньев, «Сквозь тайгу», 1930
  •  

Ведь снег-то не выпал. И, странно
Волнуя людские умы,
К земле пригибается стланик,
Почувствовав запах зимы.

  Варлам Шаламов, «Стланик» (Л. Пинскому), 1937-1956
  •  

Вскоре появляется кедровый стланец ― цепкий кустарник, преграждающий путь своими бесчисленными ветвями, стелющимися по земле и затем дугообразно загибающимися вверх. Подниматься по зарослям стланца невероятно трудно.[4]

  Сергей Обручев, «В неизведанные края», 1954
  •  

...только одно дерево было всегда зелено, всегда живо ― стланик, вечнозелёный кедрач. Это был предсказатель погоды. За два-три дня до первого снега, когда днём было ещё по-осеннему жарко и безоблачно и о близкой зиме никому не хотелось думать, стланик вдруг растягивал по земле свои огромные, двухсаженные лапы, легко сгибал свой прямой чёрный ствол толщиной кулака в два и ложился плашмя на землю.[5]

  Варлам Шаламов, «Колымские рассказы» («Кант»), 1956
  •  

В конце марта, в апреле, когда весной ещё и не пахло и воздух был по-зимнему разрежён и сух, стланик вокруг поднимался, стряхивая снег со своей зелёной, чуть рыжеватой одежды. Через день-два менялся ветер, тёплые струи воздуха приносили весну.[5]

  Варлам Шаламов, «Колымские рассказы» («Кант»), 1956
  •  

Зима здесь двухцветна ― бледно-синее высокое небо и белая земля. И вот среди этой унылой весны, безжалостной зимы, ярко и ослепительно зеленея, сверкал стланик. К тому же на нём росли орехи ― мелкие кедровые орехи[5]

  Варлам Шаламов, «Колымские рассказы» («Кант»), 1956
  •  

Без стопки этого лекарства в столовых нельзя было получить обед — за этим строго следили. Цинга была повсеместно, и стланик был единственным средством от цинги, одобренным медициной. Вера всё превозмогает, и, хотя впоследствии была доказана полная несостоятельность этого «препарата» как противоцинготного средства...[5]

  Варлам Шаламов, «Колымские рассказы» («Кант»), 1956
  •  

На вершине было сухо и тепло. Змеился по желто-зеленому мху пахучий кедровый стланик.[6]

  Анатолий Жигулин, Обломки «Черных камней», 1972
  •  

Витаминным комбинатом назывался просто сарай, где в котлах варили экстракт стланика — ядовитую, дрянную, горчайшую смесь коричневого цвета, сваренную в многодневном кипячении в сгущённую смесь.

  Варлам Шаламов, «Перчатка», 1972
  •  

От этой горчайшей смеси икается, содрогается желудок несколько минут, и аппетит безнадежно испорчен. В стланике этом был тоже какой-то элемент кары, возмездия.

  Варлам Шаламов, «Перчатка», 1972
  •  

Особенность этой многолетней пытки стлаником, наказания черпачком, проводимой по всему Союзу, была в том, что никакого витамина C, который мог бы спасти от цинги, — в этом экстракте, вываренном в семи котлах, — не было.

  Варлам Шаламов, «Перчатка», 1972
  •  

Где-то выше яростно верещали кедровки. Раз кедровки, значит, должен быть стланик. Я стал забирать на сторону, так как идти сквозь стланик вверх вовсе уж невозможно.[7]

  Олег Куваев, «Эй, Бако!», 1975
  •  

На бессолой рыбе, на прошлогодних ягодах и горьком орехе кедрового стланика долго не протянешь.[8]

  Виктор Астафьев, «Не хватает сердца» (из повести «Царь-рыба»), 1976
  •  

Костёр разгорался плохо. Толстые ветки стланика едва тлели. Росмунта колотила по ним каменным молотком, разгрызала их зубами, словно какой-нибудь заяц, и при этом еще ласково улыбалась гостю, как полагается радушной хозяйке.[9]

  Юрий Рытхэу, «В долине Маленьких Зайчиков», 1977
  •  

КАВЕЧЕ вывешивала плакаты и лозунги. В столовой ― «Мойте руки перед едой!» и «Стланик предохраняет от цинги[10]

  Евгения Гинзбург, «Крутой маршрут», 1977
  •  

Здесь было зелено, особенно летом. Однако и зимою на склонах округлых сопок зеленел кедровый стланик. Не везде, но большими куртинами.[11]

  Анатолий Жигулин, «Чёрные камни», 1988
  •  

По тропиночке узкой на северо-запад
Мягко выстелил стланик мохнатые лапы.[12]

  — Игорь Богатых, «Песня о Магадане», 1980-е
  •  

Только стланик на сопках. Вид у него довольно жалкий. Деревца невысокие, и многие покошены. Это от того, что корни стараются расти по поверхности, тщетно надеясь согреться.[13]

  Валерий Писигин, «Письма с Чукотки», 2001
  •  

Прихватив пустую нарту, топор и кувалду, отправился за дровами. Стланик пришлось освобождать из-под снега. Рубить топором его невозможно: надо бить обухом топора и кувалдой по хрупким ветвям.[14]

  — Виктор Шереметьев, Путешествие в «забытый край», 2019

Кедровый стланик в публицистике и документальной прозеПравить

  •  

Далее, в стороне от берега, на сухой и каменистой почве растут берёзы и ели, преимущественно же низменный кедровник (по-здешнему стланец). Он стелется по скатам и ущельям гор; его мелкие, но вкусные орешки равно привлекают неповоротливого медведя и резвую белку. В густых еловых и лиственичных лесах гнездятся во множестве глухари и куропатки.[1]

  Фердинанд Врангель, «Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю», 1841
  •  

Вся описываемая часть Сихотэ-Алиня совершенно голая; здесь, видимо, и раньше не было лесов. Если смотреть на вершины гор снизу (из долин), то кажется, что около гольцов зеленеет травка. Неопытный путник торопится пройти лесную зону, чтобы поскорее выйти к альпийским лугам. Но велико бывает его разочарование, когда вместо травки он попадает в пояс кедрового стланца. Корни этого древесного растения находятся вверху, а ствол и ветви его стелются по склону, как раз навстречу человеку, поднимающемуся в гору. Пробираться сквозь кедровый стланец очень трудно: без топора тут ничего не сделать. Нога часто соскальзывает с сучьев; при падении то и дело садишься верхом на ветви, причём ноги не достают до земли, и обойти стланцы тоже нельзя, потому что они кольцом опоясывают вершину. Выше их на Сихотэ-Алине растут низкорослые багульники, брусника, рододендрон, мхи, ещё выше ― лишаи, и наконец начинаются гольцы.[2]

  Владимир Арсеньев, «Дерсу Узала», 1923
  •  

Глядя издали на склоны гор кажется, будто они покрыты плесенью. Впечатление это особенно сильно осенью, когда растительность принимает белесоватый, жёлтый или ржаво-бурый оттенок. И в самом деле! Все сопки лишены древесной растительности, если не считать за таковую кедровый стланик и заросли ольховника. Настоящие леса негустыми насаждениями встречаются по долинам рек и горным распадкам в местах, защищенных от губительных морских ветров. Они состоят, главным образом, из берёзы Эрмана, лиственницы, ольхи, тополя.[14]

  Владимир Арсеньев, «Гижигинский промысловый район», 1925

Кедровый стланик в мемуарах, письмах и дневниковой прозеПравить

  •  

Мы спустились по более отлогому скату горы и с наступлением ночи достигли реки; здесь нашли мы лодку и счастливо возвратились домой. До половины высоты своей Обром порос лесом; у подошвы его растет густой, высокоствольный лес, а далее стелется низменный, изогнутый кедровник и, наконец, встречаются только низкая твердая трава и серый мох. Вся гора состоит главнейше из неровного, ломаного и выветренного гранита; местами попадается шифер. В щелях и углублениях веками образовался тонкий слой земли и в нем растут разные прозябения.[1]

  Фердинанд Врангель, «Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю», 1841
  •  

Замечательно, что только за два года снова показался лиственичный подрост, но молодые деревья составляют уже хотя невысокую, но прекрасную рощу среди поля, испещренного цветами. Выше на горе растут душица, богородская трава, ромашка, а по камням стелется стланец и, наконец, тальник, ближе к вершине горы, являющейся только отдельными листочками. Между низменными кустарниками зеленеет мох, но самая вершина сопки совершенно обнажена. Разительная противоположность голой, черной вершины с подошвой горы, покрытой яркой зеленью лиственицы и испещренной пышными цветами, делает вид подгорья еще прелестнее.[1]

  Фердинанд Врангель, «Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю», 1841
  •  

Вершина сопки была округло-плоская, поросшая кедровым сланцем,[15] толстые ветви которого действительно стелются по земле, образуя труднопроходимые заросли. Рядом с ним около камней приютились даурский рододендрон с мелкими зимующими кожистыми листьями, а на сырых местах ― багульник лежачий с белым соцветием и вечнозелеными кожистыми листьями, издающими сильный смолистый запах. Мы выбрали место, откуда можно было видеть долину Иггу, и сели на камни.[3]

  Владимир Арсеньев, «Сквозь тайгу», 1930
  •  

Поднимаемся сначала по лесу в влажной тени по глубокому мху; еще рано и холодно. Вскоре появляется кедровый стланец ― цепкий кустарник, преграждающий путь своими бесчисленными ветвями, стелющимися по земле и затем дугообразно загибающимися вверх. Подниматься по зарослям стланца невероятно трудно. На вершине и на полянах следы медведей и ямки, вырытые в щебне: сюда медведи приходят погреться на солнце и отдохнуть от комаров, которые гудят в лесу.[4]

  Сергей Обручев, «В неизведанные края», 1954
  •  

Кроме того, теперь наряду с УРЧем нами усердно занималась и КАВЕЧЕ ― культурно-воспитательная часть. Это уже само по себе было явлением прогрессивным, так как работа КАВЕЧЕ, очевидно, исходила из допущения, что оголтелые враги народа могут все-таки поддаваться благотворным воспитательным усилиям. КАВЕЧЕ вывешивала плакаты и лозунги. В столовой ― «Мойте руки перед едой!» и «Стланик предохраняет от цинги!» В лагерном клубе ― «Через самоотверженный труд вернемся в семью трудящихся».[10]

  Евгения Гинзбург, «Крутой маршрут», 1977
  •  

Здесь, у «Черных камней», впервые, если спускаться дорогою вниз, кончалась справа почти сплошная стена очень крутых, обрывистых каменных сопок и открывалась сравнительно широкая долина. Это был большой раздел. Здесь было зелено, особенно летом. Однако и зимою на склонах округлых сопок зеленел кедровый стланик. Не везде, но большими куртинами. И было много бурундуков. Зоны лагеря «Черные камни» располагались в долине слева от главной дороги. <...>
Я работал в бригаде по заготовке пней месяца два, это было вольготное время моей колымской жизни ― короткое колымское лето, солнце, теплая шуршащая осыпь скатанных камней, кедровый стланик, брусника, бурундуки… по мере корчевки пней места работы менялись. Пни лиственниц обнаруживались порою и довольно высоко на южных склонах, и даже на лбах отдельных сопок. Благодаря этому я хорошо изучил местность вокруг «Черных камней» ― расположение дорог, долин, распадков, ручьев, тропинок. А главное ― хорошо выяснил зеленые густые места по распадкам и ручьям со стлаником, молодым подростом лиственницы, ивой, челкой, березой, травою. Места, где можно было незаметно укрыться весною и летом. Наметился ясный путь обхода поселка Усть-Омчуг, главного препятствия, мешавшего уходу вниз, в густую, живую, непроходимую и неодолимую, но свободную тайгу![11]

  Анатолий Жигулин, «Чёрные камни», 1988
  •  

Меня здесь упрекают, что я приехал зимой, а не летом… Сейчас, конечно, никаких кустов, грибов и цветов нет. Только стланик на сопках. Вид у него довольно жалкий. Деревца невысокие, и многие покошены. Это от того, что корни стараются расти по поверхности, тщетно надеясь согреться. Но и эта зимняя скудность ― благодать, потому что радует глаз. Все растёт экономно, не спеша. Десятилетние карликовые березки имеют высоту всего несколько сантиметров и несут от двух до десяти листьев.[13]

  Валерий Писигин, «Письма с Чукотки», 2001
  •  

Когда подготовил к пуску киноаппаратуру, пришла очередь заняться дровами для печки. Я понял, что «лесосека» начинается у подножия сопки. Из-под снега торчали сухие корявые ветки горелого кедрового стланика. Прихватив пустую нарту, топор и кувалду, отправился за дровами. Стланик пришлось освобождать из-под снега. Рубить топором его невозможно: надо бить обухом топора и кувалдой по хрупким ветвям. Довольно скоро заготовил приличную кучу топлива, тут же на месте измельчил корявые ветви примерно по длине печи, загрузил нарты и притащил дрова к палатке. Нескольких рейсов хватило для того, чтобы заготовить достаточно топлива для жерла печи. <...> Мороз крепчал, на небе появились звёзды. Затащил в палатку охапку дров, приготовил растопку, наконец заполнил печь дровами. Как только ветки кедрового стланика затрещали в огне, я уменьшил тягу в печи. Вскоре ее бока покраснели.[14]

  — Виктор Шереметьев, Путешествие в «забытый край», 2019

Кедровый стланик в беллетристике и художественной литературеПравить

  •  

Из всех северных деревьев я больше других любил стланик, кедрач. Мне давно была понятна и дорога та завидная торопливость, с какой бедная северная природа стремилась поделиться с нищим, как и она, человеком своим нехитрым богатством: процвести поскорее для него всеми цветами. <...> Зимой всё это исчезало, покрытое рыхлым, жёстким снегом, что ветры наметали в ущелья и утрамбовывали так, что для подъёма в гору надо было вырубать в снегу ступеньки топором. Человек в лесу был виден за версту ― так всё было голо. И только одно дерево было всегда зелено, всегда живо ― стланик, вечнозелёный кедрач. Это был предсказатель погоды. За два-три дня до первого снега, когда днём было ещё по-осеннему жарко и безоблачно и о близкой зиме никому не хотелось думать, стланик вдруг растягивал по земле свои огромные, двухсаженные лапы, легко сгибал свой прямой чёрный ствол толщиной кулака в два и ложился плашмя на землю. Проходил день, другой, появлялось облачко, а к вечеру задувала метель и падал снег. А если поздней осенью собирались снеговые низкие тучи, дул холодный ветер, но стланик не ложился ― можно было быть твёрдо уверенным, что снег не выпадет. В конце марта, в апреле, когда весной ещё и не пахло и воздух был по-зимнему разрежён и сух, стланик вокруг поднимался, стряхивая снег со своей зелёной, чуть рыжеватой одежды. Через день-два менялся ветер, тёплые струи воздуха приносили весну. Стланик был инструментом очень точным, чувствительным до того, что порой он обманывался, ― он поднимался в оттепель, когда оттепель затягивалась. Перед оттепелью он не поднимался. Через два-три часа из-под снега протягивает ветви стланик и расправляется потихоньку, думая, что пришла весна. Ещё не успел костёр погаснуть, как стланик снова ложился в снег. Зима здесь двухцветна ― бледно-синее высокое небо и белая земля. И вот среди этой унылой весны, безжалостной зимы, ярко и ослепительно зеленея, сверкал стланик. К тому же на нём росли орехи ― мелкие кедровые орехи.[5]

  Варлам Шаламов, «Колымские рассказы» («Кант»), 1956
  •  

Заготовка хвои стланика шла вручную, зелёные сухие иглы щипали, как перья у дичи, руками, захватывая побольше в горсть, набивали хвоей мешки и вечером сдавали выработку десятнику. Затем хвоя увозилась на таинственный витаминный комбинат, где из неё варили тёмно-жёлтый густой и вязкий экстракт непередаваемо противного вкуса. Этот экстракт нас заставляли пить или есть (кто как сумеет) перед каждым обедом. Вкусом экстракта был испорчен не только обед, но и ужин, и многие видели в этом лечении дополнительное средство лагерного воздействия. Без стопки этого лекарства в столовых нельзя было получить обед — за этим строго следили. Цинга была повсеместно, и стланик был единственным средством от цинги, одобренным медициной. Вера всё превозмогает, и, хотя впоследствии была доказана полная несостоятельность этого «препарата» как противоцинготного средства и от него отказались, а витаминный комбинат закрыли, в наше время люди пили эту вонючую дрянь, отплёвывались и выздоравливали от цинги. Или не выздоравливали.
Или не пили и выздоравливали. Везде по свету была тьма шиповника, но его никто не заготовлял, не использовал как противоцинготное средство — в московской инструкции ничего о шиповнике не говорилось. (Через несколько лет шиповник стали завозить с материка, но собственной заготовки, сколько мне известно, так никогда и не было налажено.)
Представителем витамина C инструкция считала только хвою стланика.[5]

  Варлам Шаламов, «Колымские рассказы» («Кант»), 1956
  •  

На вершине было сухо и тепло. Змеился по желто-зеленому мху пахучий кедровый стланик. И кисти брусники алели на теплых камнях. А главное ― какой вид прекрасный открывался с горы! Бутугычаг был виден вверху, Центральный поселок и покатые сопки на многие километры.[6]

  Анатолий Жигулин, Обломки «Черных камней», 1972
  •  

Витаминным комбинатом назывался просто сарай, где в котлах варили экстракт стланика — ядовитую, дрянную, горчайшую смесь коричневого цвета, сваренную в многодневном кипячении в сгущённую смесь. Эта смесь варилась из иголок хвои, которые «щипали» арестанты по всей Колыме, доходяги — обессилевшие в золотом забое. Выбравшихся из золотого разреза заставляли умирать, создавая витаминный продукт — экстракт хвои. Горчайшая ирония была в самом названии комбината. По мысли начальства и вековому опыту мировых северных путешествий — хвоя была единственным местным средством от болезни полярников и тюрем — цинги.
Экстракт этот был взят на официальное вооружение всей северной медицины лагерей как единственное средство спасения, если уж стланик не помогает — значит, никто не поможет.
Тошнотворную эту смесь нам давали трижды в день, без неё не давали пищи в столовой. Как ни напряженно ждёт желудок арестанта любую юшку из муки, чтобы прославить любую пищу, этот важный момент, возникающий трижды в день, администрация безнадежно портила, заставляя вкусить предваряющий глоток экстракта хвои. От этой горчайшей смеси икается, содрогается желудок несколько минут, и аппетит безнадежно испорчен. В стланике этом был тоже какой-то элемент кары, возмездия.
Штыки охраняли узкий проход в столовую, столик, где с ведром и крошечным жестяным черпачком из консервной банки сидел лагерный «лепило» — лекпом — и вливал каждому в рот целительную дозу отравы.
Особенность этой многолетней пытки стлаником, наказания черпачком, проводимой по всему Союзу, была в том, что никакого витамина C, который мог бы спасти от цинги, — в этом экстракте, вываренном в семи котлах, — не было. Витамин C очень нестоек, он пропадает после пятнадцати минут кипячения.
Однако велась медицинская статистика, вполне достоверная, где убедительно доказывалось «с цифрами в руках», что прииск дает больше золота, снижает койко-день. Что люди, вернее, доходяги, умиравшие от цинги, умерли только оттого, что сплюнули спасительную смесь. Составлялись даже акты на сплюнувших, сажали их и в карцеры, в РУРы[16]. Таблиц таких было немало.
Вся борьба с цингой была кровавым, трагическим фарсом, вполне под стать фантастическому реализму тогдашней нашей жизни.
Уже после войны, когда разобрались на самом высшем уровне в этом кровавом предмете, — стланик был запрещён начисто и повсеместно.
После войны в большом количестве на Север стали завозить плоды шиповника, содержащие реальный витамин С.
Шиповника на Колыме пропасть — горного, низкорослого, с лиловым мясом ягод. А нам, в наше время, запрещали подходить к шиповнику во время работы, стреляли даже в тех и убивали, кто хотел съесть эту ягоду, плод, вовсе не зная об её целительной сущности. Конвой охранял шиповник от арестантов.
Шиповник гнил, сох, уходил под снег, чтобы снова возникнуть весной, выглянуть из-под льда сладчайшей, нежнейшей приманкой, соблазняя язык только вкусом, таинственной верой, а не знанием, не наукой, умещенной в циркуляры, где рекомендовался только стланик, кедрач, экстракт с Витаминного комбината. Зачарованный шиповником доходяга переступал зону, магический круг, очерченный вышками, и получал пулю в затылок.

  Варлам Шаламов, «Перчатка», 1972
  •  

Где-то выше яростно верещали кедровки. Раз кедровки, значит, должен быть стланик. Я стал забирать на сторону, так как идти сквозь стланик вверх вовсе уж невозможно. И сразу попал на звериную тропку. Тропинка с бараньими и лосиными следами вела вверх, огибая склон. Скоро я вышел в лиственничный пролесок. Лиственнички были тонкие, они уже начинали желтеть, хотя от долины я поднялся всего метров на триста. Еще через триста метров кончились лиственнички, почти исчезла березка. Был голый камень. Между камнями посвистывал ветер.[7]

  Олег Куваев, «Эй, Бако!», 1975
  •  

А я все шел, все бился и через неделю пути увидел вдали щетинку леса. Не хотелось верить; подумал: вижу тундровые лиственничные лесочки или останцы каменных отрогов ― это значило бы, что я сильно отклонился на север и мне уж не достанет сил вернуться даже на стройку, в Норильск. На бессолой рыбе, на прошлогодних ягодах и горьком орехе кедрового стланика долго не протянешь.[8]

  Виктор Астафьев, «Не хватает сердца» (из повести «Царь-рыба»), 1976
  •  

― Росмунта! ― повелительно сказал Коравье. ― Гость хочет есть и пить.
― Сейчас приготовлю, ― засуетилась Росмунта. Женщина завозилась у очага. Костёр разгорался плохо. Толстые ветки стланика едва тлели. Росмунта колотила по ним каменным молотком, разгрызала их зубами, словно какой-нибудь заяц, и при этом еще ласково улыбалась гостю, как полагается радушной хозяйке. Порой Еттытегину казалось, что он видит странный сон. Чтобы отделаться от чувства нереальности происходящего, он вынул пачку папирос и предложил Коравье закурить.[9]

  Юрий Рытхэу, «В долине Маленьких Зайчиков», 1977
  •  

Коравье вернулся в ярангу. У очага как ни в чём не бывало хлопотала Росмунта. Она подкладывала ветки стланика в чадящий костёр, и слёзы от дыма капали на обнаженную, лоснящуюся грудь. Коравье окинул взглядом располневший стан жены, лицо, залитое слезами, и горячая волна жалости и нежности захватила его.[9]

  Юрий Рытхэу, «В долине Маленьких Зайчиков», 1977
  •  

― Кыкэ вынэ вай! ― воскликнула женщина, повстречавшаяся им, и кинулась бежать, чтобы разнести новость по стойбищу. В яранге Коравье уложил жену, бережно пристроил рядом с ней сына и принялся разжигать костёр, чтобы приготовить для роженицы тёплое питьё. Когда запылали сухие ветки стланика, в ярангу вошёл Арэнкав.[9]

  Юрий Рытхэу, «В долине Маленьких Зайчиков», 1977
  •  

Сезон ничего хорошего не обещал: кедровые стланики были усыпаны крупной шишкой, и мыша наплодилось полно ― еще летом ясно было, что в ловушки соболь не пойдет. Поэтому Генка рассчитывал на собак по малому снегу. <...>
Даже сейчас под голубым солнечным небом было непривычное ощущение чего-то голого, неодетого и растерянного. Лес, скалы, осыпи, мохнатые стланики ― всё ждало снега.[17]

  Виктор Ремизов, «Воля вольная», 2013
  •  

В прошлом году, в самом начале, он, не зная дорог, полез в одном месте прямиком по густым стланиковым зарослям и спящему зверю чуть на голову не наступил. Медведь подскочил метрах в пяти-шести и с уханьем рванул вниз по склону. Илья стоял с бешено колотящимся сердцем. Вокруг поднимались горы, тайга стояла молчаливо, дебри стлаников колебались под ветром ― он даже не медведя испугался, но того, что он был там один. Случись что, не то что никто не помог бы, его никогда не нашли бы в тех стланиках.[17]

  Виктор Ремизов, «Воля вольная», 2013
  •  

Ну, поехали на дурака, думаем, если вниз начнем спускаться, там уже можно будет ногами поискать ― за перевалом дорога опять между стланиками шла. Что-то ездим-ездим, не знаю уж как, может, и кругами, потом вниз стали спускаться. Андрюха пошел глядеть, возвращается минут через сорок, прикинь ― мы уже похоронили его. Стланики высокие, не то место, говорит, бесполезно дорогу искать, не отличишь, где просто заманиха, а где проезже. Подъехали к самым стланикам ― надо чего-то городить, не в «Урале» же сидеть. Стланик наверху, на перевале, сам знаешь, мелкий, не спрятаться, ничего. А снега уже навалило по яйца, давай мы таскать по этим корягам барахло вниз по расселине. Андрюха нашел хорошее место ― ямку такую ручей выгреб из-под стланика, над нами почти полностью крыша получилась, уже снегом заваленная. Ну, мы там подпилили, красоту навели, лежанки поделали, я лопатой все дырки снегом закидал.[17]

  Виктор Ремизов, «Воля вольная», 2013

Кедровый стланик в стихахПравить

 
Кедровый стланик (Япония)
  •  

Ведь снег-то не выпал. И, странно
Волнуя людские умы,
К земле пригибается стланик,
Почувствовав запах зимы.
Он в землю вцепился руками.
Он ищет хоть каплю тепла.
И тычется в стынущий камень
Почти неживая игла.
Земля ещё в замети снежной,
Сияет и ло́снится лёд,
А стланик зелёный и свежий
Уже из-под снега встаёт.
И чёрные, грязные руки
Он к небу протянет ― туда,
Где не было горя и муки,
Мертвящего грозного льда.

  Варлам Шаламов, «Стланик» (Л. Пинскому), 1937-1956
  •  

Если б в эти стланики-то
Вдруг попал Хрущёв Никита,
Хоть в маршруте укороченном,
Доставали б чудака
Представители ЦК Кириченко и Коротченко.[18]

  Олег Тарутин, «Стланики», 1961
  •  

Кедровник, стланик, карликовый кедр
Не может похвалиться пышной кроной,
Предпочитает гор студеных склоны,
Однако на орехи дюже щедр.
Кустарник он. Вонзает в камни корни,
К нему в горах дорога нелегка,
Но в шишках у него орехи. Кормит
И человека, и бурундука.[19]

  Николай Глазков, «Кедровник», 1964
  •  

На рассвете роятся над бухтой туманы,
На рассвете и выйду я из Магадана
По тропиночке узкой на северо-запад
Мягко выстелил стланик мохнатые лапы.[12]

  — Игорь Богатых, «Песня о Магадане», 1980-е

ИсточникиПравить

  1. 1 2 3 4 5 Ф. П. Врангель, «Путешествие по Сибири и Ледовитому морю». — Л.: Изд-во Главсевморпути, 1948 г.
  2. 1 2 В.К. Арсеньев. «Дерсу Узала». «Сквозь тайгу». — М.: «Мысль», 1972 г.
  3. 1 2 В.К. Арсеньев. «В дебрях Уссурийского края». М.: «Мысль», 1987 г.
  4. 1 2 С. В. Обручев. «В неизведанные края». Путешествия на Север 1917―1930 г. — М.: Молодая гвардия, 1954 г.
  5. 1 2 3 4 5 6 Шаламов В. Т. собрание сочинений, Москва: «Художественная литература» «Вагриус», 1998, том 1.
  6. 1 2 Анатолий Жигулин, Обломки «Чёрных камней». — М.: «Дружба народов», 1998, №7
  7. 1 2 О.М.Куваев. «Каждый день как последний». — М.: «Молодая гвардия», 1976 г.
  8. 1 2 Астафьев В.П. Лучшие рассказы для детей. — Москва: АСТ, 2015 г.
  9. 1 2 3 4 Юрий Рытхэу, В долине Маленьких Зайчиков. — М.: Известия, 1962 г.
  10. 1 2 Е. С. Гинзбург. Крутой маршрут. — Москва, «Советский писатель», 1990 г. «Крутой маршрут: Часть 2» (1975-1977)
  11. 1 2 Анатолий Жигулин, «Чёрные камни». — М.: Молодая гвардия, 1989 г.
  12. 1 2 Д. И. Саврасов. «Мои алмазные радости и тревоги». Шедшие впереди: Грусть по Игорю. — СПб.: изд-во ВСЕГЕИ, 2011 г.
  13. 1 2 Валерий Писигин. «Письма с Чукотки». — М.: «Октябрь», №1, 2001 г.
  14. 1 2 3 Виктор Шереметьев. Путешествие в «забытый край». — Хабаровск: «Дальний Восток», № 1, 2019 г.
  15. «...поросшая кедровым сланцем» — Арсеньев пишет про «сланец», употребляя упрощённое, диалектное произнесение более сложного слова «кедровый стланик», что он и поясняет почти тотчас, в той же фразе.
  16. Рота усиленного режима, лагерная тюрьма.
  17. 1 2 3 В. В. Ремизов. Воля вольная. — М.: Новый мир, № 11-12, 2013 г.
  18. А. М. Городницкий. «И жить еще надежде». — М.: Вагриус, 2001 г.
  19. Н. И. Глазков. Зелёный простор. — М.: Советский писатель, 1960 г.

См. такжеПравить