Кедра́ч (кедро́вник или кедро́вый лес)лесной массив, среди древостоя которого главной лесообразующей породой являются разновидности кедровых сосен, такие как сибирский или европейский кедр. Кедровые леса (кедровники) встречаются в предгорных и горных районах Центральной Европы, занимая большие пространства тайги от Урала, по всей Западной Сибири и в значительной части Восточной, в составе хвойных и широколиственных лесов присутствуют на Дальнем Востоке от Центрального Китая до Японии и Курильских островов, отмечены на тихоокеанском побережье Северной Америки.

В состав кедровых лесов могут также входить пихта, ель сибирская, иногда сосна обыкновенная, а на востоке Сибири, за Енисеем, лиственница сибирская и даурская, реже встречаются мелколиственные породы, такие как берёза и осина. Обычно кедровники состоят из нескольких поколений кедровых сосен: от молодых до зрелых и перестойных деревьев.

Кедрач в прозеПравить

  •  

Смутным впечатлением этого дня осталась еще фигура Морозки на оскаленном жеребце с развевающейся огненной гривой, промчавшаяся так быстро, что трудно было отличить, где кончался Морозка и начиналась лошадь. Впоследствии он узнал, что Морозка был в числе конных, выделенных для связи со взводами во время боя. Окончательно Мечик пришел в себя только в тайге, на горной тропинке, развороченной недавно прошедшими лошадьми. Здесь было темно и тихо, и строгий кедрач прикрывал их покойными, обомшелыми лапами.[1]

  Александр Фадеев, «Разгром», 1926
  •  

В оттепель Матвей любил бывать в волченорском кедровнике. Кедровник был в пяти верстах от села. Он рос по склонам холмов и берегам едва сочившихся ручейков. Кедры были один к одному, все как на подбор: высокие, сукастые, с мягкой зеленой хвоей. Ветвистые макушки деревьев закрывали небо, и в кедровнике всегда было сумеречно и по-таежному уютно. Верст на десять тянулся кедровник и на редкость был плодоносен. В праздники волченорские мужики и бабы выходили на улицу непременно с орехами. Щелкать семечки в Волчьих Норах считалось последним делом. В других селениях завидовали волченорцам и называли их не иначе, как орешатниками. Да и как не позавидовать! Волченорцы сбывали орех скупщикам, и это заметно увеличивало крестьянские достатки. Особенно выручал орех бедноту. Кедровник берегли всем народом. Каждый от мала до велика знал: за одну шишку, сбитую не в указанное время, выведут все семейство виновного на сход, и тогда быть великой беде. День выхода в кедровник назначали на сходке. Верно, с недавних пор не одни волченорцы были хозяевами кедровника. Уже лет десять на северной опушке живут переселенцы, приехавшие из Курской губернии. Два поселка выстроились в трех верстах один от другого, и волей-неволей пришлось волченорцам уступить часть кедрача новоселам. С тех пор волченорцы через гонцов сообщали новоселам о дне выхода в кедровник. Это происходило в последних числах августа. На рассвете раздавались три гулких удара в большой церковный колокол. Пешие и конные волченорцы, обгоняя друг друга, целыми семьями устремлялись в кедровник.[2]

  Георгий Марков, «Строговы» (книга вторая), 1948
  •  

Мы опять едем узким зеленым коридором по мягкой подушке мхов; с треском продираясь через кусты, выезжаем на гарь. Уныло торчат на ней обгорелые стволы елей, но кое-где белеют тоненькие берёзки, а вся земля сплошь усыпана иван-чаем. Дальше идет густой кедровник. Высоко-высоко раскачиваются темно-зеленые кроны, а здесь, внизу, торчат лишь сухие, мертвые ветви. Кедрач редеет, появляются прогалины, опять мелькают конусы пихт и елей. В лесу начинает темнеть, а конца дороги все нет...[3]

  Николай Дубов, «На краю земли», 1950
  •  

Из всех северных деревьев я больше других любил стланик, кедрач. Мне давно была понятна и дорога та завидная торопливость, с какой бедная северная природа стремилась поделиться с нищим, как и она, человеком своим нехитрым богатством: процвести поскорее для него всеми цветами. <...> Зимой всё это исчезало, покрытое рыхлым, жёстким снегом, что ветры наметали в ущелья и утрамбовывали так, что для подъёма в гору надо было вырубать в снегу ступеньки топором. Человек в лесу был виден за версту ― так всё было голо. И только одно дерево было всегда зелено, всегда живо ― стланик, вечнозелёный кедрач. Это был предсказатель погоды. За два-три дня до первого снега, когда днём было ещё по-осеннему жарко и безоблачно и о близкой зиме никому не хотелось думать, стланик вдруг растягивал по земле свои огромные, двухсаженные лапы, легко сгибал свой прямой чёрный ствол толщиной кулака в два и ложился плашмя на землю. Проходил день, другой, появлялось облачко, а к вечеру задувала метель и падал снег. А если поздней осенью собирались снеговые низкие тучи, дул холодный ветер, но стланик не ложился ― можно было быть твёрдо уверенным, что снег не выпадет. В конце марта, в апреле, когда весной ещё и не пахло и воздух был по-зимнему разрежён и сух, стланик вокруг поднимался, стряхивая снег со своей зелёной, чуть рыжеватой одежды. Через день-два менялся ветер, тёплые струи воздуха приносили весну. Стланик был инструментом очень точным, чувствительным до того, что порой он обманывался, ― он поднимался в оттепель, когда оттепель затягивалась. Перед оттепелью он не поднимался. Через два-три часа из-под снега протягивает ветви стланик и расправляется потихоньку, думая, что пришла весна. Ещё не успел костёр погаснуть, как стланик снова ложился в снег. Зима здесь двухцветна ― бледно-синее высокое небо и белая земля. И вот среди этой унылой весны, безжалостной зимы, ярко и ослепительно зеленея, сверкал стланик. К тому же на нём росли орехи ― мелкие кедровые орехи.[4]

  Варлам Шаламов, «Колымские рассказы» («Кант»), 1956
  •  

Три часа петляла между деревьями светло-шоколадная «Победа» Пашиного отца, и мальчики замирали от восторга. То двигалась им навстречу белоснежная мраморная скала, и закат на ней положил алые и синие полосы, то подступал старый тёмный кедрач к окнам машины, и зелёный мох, похожий на неопрятные бороды, свисал с каждой ветки. К озеру подъехали поздним вечером. Подкатили машину к развесистому кусту тальника, разожгли костёр, и Пашин отец ― Пётр Никанорович ― отправился ставить свои мудрёные снасти.[5]

  Марк Сергеев, «Волшебная галоша», 1971
  •  

С деляны ему привезли кропотливо отобранный кедрач. «Петрович строиться собрался», ― с уважением говорили в деревне, ходили к нему советоваться в строительных делах ― нравились его прямая повадка, рассудительность. <...>
Через несколько часов полетели дальше, и снова замаячило справа полотно Енисея, но вскоре его закрыли плотные перистые облака. Когда снижались, они стремительно неслись мимо и их твердые клочья свирепо били по вздрагивающим, покрытым испариной, крыльям. Потом в просвете белых туч неожиданно близко показался черный кедрач хребта, отчетливо просматривавшийся до каждого дерева из-за того, что везде плотно лежал снег.[6]

  Михаил Тарковский, «Жизнь и книга», 1983

Кедрач в стихахПравить

  •  

В болотах завязшие горы,
В подножиях гор ― облака.
И серое, дымное море
В кольце голубого песка.
Я знал Гулливера потехи,
Берёзы и ели топча,
Рукой вырывая орехи
Из стиснутых лап кедрача.

  Варлам Шаламов, «В болотах завязшие горы...», 1937-1956
  •  

Люблю, Россия, твой пейзаж:
Твои курганы печенежьи,
Стамухи белых побережий,
Оранжевый на синем пляж,
Кровавый мех лесной зари,
Олений бой, тюленьи игры
И в кедраче над Уссури
Шаманскую личину тигра.[7]

  Илья Сельвинский, «России», 1942
  •  

Вы ответьте из ночи,
партизаны, избачи:
гибли вы за нас,
таких,
или ―
за других?!
Слышу,
в чёрном кедраче
кто-то рядом дышит.
Слышу руку на плече
Вздрогнул я:
Радищев!

  Евгений Евтушенко, «Призраки в тайге» (из сборника «Братская ГЭС»), 1965
  •  

Как боль, что всею сутью познана,
Как миг предсмертный в душегубке,
Приказывает слово Гроссмана
Творить не рифмы, а поступки,
Как будто кедрача упрямого,
Вечнозеленое, живое
Мне слово видится Шаламова
Над снегом вздыбленная хвоя.[8]

  Семён Липкин, «Заметки о прозе», 1988

ИсточникиПравить

  1. Фадеев А.А. Собрание сочинений в трёх томах, Том 1. — Москва, «Художественная литература», 1981 г.
  2. Г. М. Марков. Строговы: Роман. ― М.: Художественная литература, 1965 г.
  3. Николай Дубов. «На краю земли». — М.: Детская литература, 1950 г.
  4. Шаламов В.Т., собрание сочинений, Москва: «Художественная литература» «Вагриус», 1998, том 1.
  5. Марк Сергеев, Волшебная галоша, или Необыкновенные приключения Вадима Смирнова, его лучшего друга Паши Кашкина и 33 невидимок из 117-й школы. — Красноярское книжное издательство, 1971 г.
  6. Михаил Тарковский, «Жизнь и книга», — М., журнал «Октябрь», №9 за 2002 г.
  7. И. Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта. Изд. второе. — Л.: Советский писатель, 1972 г.
  8. С. Липкин. «Воля». — М.: ОГИ, 2003 г.

См. такжеПравить