Кельнер

страница значений

Ке́льнер (нем. Kellner) — то же, что официант (с отличиями в стиле, месте и времени употребления), работник предприятий общественного питания, обслуживающий посетителей в ресторанах, кафе и барах. В России XIX — начала XX веков трактирную обслугу чаще называли половыми. Слово кельнер в России имело узкое-ограниченное хождение, так назывались слуги, обслуживавшее посетителей в немецких ресторанах. В отличие от простого слова официант, кельнер в литературном русском имеет стилево характерный и слегка устаревший оттенок.

Кельнерша с подносом (Буэнос-Айрес)

В сферу деятельности кельнера, как правило, входят: приём заказов от посетителей или гостей, доставка еды и напитков; получение от клиента расчёта за услуги; лёгкая уборка столов после ухода посетителей, а затем сервировка столов для новых посетителей.

Кельнер в прозеПравить

  •  

Я спросил бутылку вина у кельнера, который встретился мне в сенях. Кельнер, улыбаясь, посмотрел на нас и, ничего не ответив, пробежал мимо. Старший кельнер, к которому я обратился с той же просьбой, серьезно выслушал меня и, оглядев с ног до головы робкую, маленькую фигуру певца, строго сказал швейцару, чтоб нас провели в залу налево. Зала налево была распивная комната для простого народа. В углу этой комнаты горбатая служанка мыла посуду, и вся мебель состояла в деревянных голых столах и лавках. Кельнер, который пришел служить нам, поглядывая на нас с кроткой насмешливой улыбкой и засунув руки в карманы, переговаривался о чем-то с горбатой судомойкой. Он, видимо, старался дать нам заметить, что, чувствуя себя по общественному положению и достоинствам неизмеримо выше певца, ему не только не обидно, но истинно забавно служить нам.
— Простого вина прикажете? — сказал он с знающим видом, подмигивая мне на моего собеседника и из руки в руку перекидывая салфетку.
— Шампанского, и самого лучшего, — сказал я, стараясь принять самый гордый и величественный вид. <...>
— Та зала заперта,— отвечал швейцар.
— Нет, — закричал я,— неправда, не заперта зала.
— Так вы лучше знаете.
— Знаю, знаю, что вы лжете.
Швейцар повернулся плечом прочь от меня.
— Э! что говорить! — проворчал он.
— Нет, не «что говорить»,— закричал я, — а ведите меня сию минуту в залу.
Несмотря на увещанья горбуньи и просьбы певца идти лучше по домам, я потребовал обер-кельнера и пошел в залу вместе с моим собеседником. Обер-кельнер, услыхав мой озлобленный голос и увидав мое взволнованное лицо, не стал спорить и с презрительной учтивостью сказал, что я могу идти, куда мне угодно. Я не мог доказать швейцару его лжи, потому что он скрылся еще прежде, чем я вошел в залу.
Зала была действительно отперта, освещена, и на одном из столов сидели, ужиная, англичанин с дамой. Несмотря на то, что нам указывали особый стол, я с грязным певцом подсел к самому англичанину и велел сюда подать нам неоконченную бутылку.
Англичане сначала удивленно, потом озлобленно посмотрели на маленького человечка, который ни жив ни мертв сидел подле меня; они что-то сказали между собой, она оттолкнула тарелку, зашумела шёлковым платьем, и оба скрылись. За стеклянными дверьми я видел, как англичанин что-то озлобленно говорил кельнеру, беспрестанно указывая рукой по нашему направлению. Кельнер высунулся в дверь и взглянул в нее. Я с радостью ожидал, что придут выводить нас и можно будет наконец вылить на них все свое негодование. Но, к счастью, хотя это тогда мне было неприятно, нас оставили в покое.[1]

  Лев Толстой, «Люцерн : Из записок князя Д. Нехлюдова», 1857
  •  

На водах — да, кажется, и во всей Европе — управляющие отелями и обер-кельнеры при отведении квартир посетителям руководствуются не столько требованиями и желаниями их, сколько собственным личным своим на них взглядом; и, надо заметить, редко ошибаются. Но бабушке, уж неизвестно почему, отвели такое богатое помещение, что даже пересолили: четыре великолепно убранные комнаты, с ванной, помещениями для прислуги, особой комнатой для камеристки и прочее, и прочее. Действительно, в этих комнатах неделю тому назад останавливалась какая-то grande duchesse, о чем, конечно, тотчас же и объявлялось новым посетителям, для придания еще большей цены квартире. Бабушку пронесли, или лучше сказать, прокатили по всем комнатам, и она внимательно и строго оглядывала их. Обер-кельнер, уже пожилой человек, с плешивой головой, почтительно сопровождал ее при этом первом осмотре. <...>
При осмотре бабушка вдруг иногда приказывала останавливать кресла, указывала на какую-нибудь вещь в меблировке и обращалась с неожиданными вопросами к почтительно улыбавшемуся, но уже начинавшему трусить обер-кельнеру. Бабушка предлагала вопросы на французском языке, на котором говорила, впрочем, довольно плохо, так что я обыкновенно переводил. Ответы обер-кельнера большею частию ей не нравились и казались неудовлетворительными. Да и она-то спрашивала всё как будто не об деле, а бог знает о чем. Вдруг, например, остановилась пред картиною — довольно слабой копией с какого-то известного оригинала с мифологическим сюжетом.
— Чей портрет?
Обер-кельнер объявил, что, вероятно, какой-нибудь графини.
— Как же ты не знаешь? Здесь живешь, а не знаешь. Почему он здесь? Зачем глаза косые?
На все эти вопросы обер-кельнер удовлетворительно отвечать не мог и даже потерялся.
— Вот болван-то! — отозвалась бабушка по-русски. Ее понесли далее. Та же история повторилась с одной саксонской статуэткой, которую бабушка долго рассматривала и потом велела вынесть, неизвестно за что. Наконец пристала к обер-кельнеру: что стоили ковры в спальне и где их ткут? Обер-кельнер обещал справиться.
— Вот ослы-то! — ворчала бабушка и обратила всё свое внимание на кровать.[2]

  Фёдор Достоевский, «Игрок», 1866
  •  

Полозов привёл Санина в одну из лучших гостиниц Франкфурта, в которой занимал уже, конечно, лучший номер. На столах и стульях громоздились картоны, ящики, свёртки… «Все, брат, покупки для Марьи Николаевны!» (так звали жену Ипполита Сидорыча). Полозов опустился в кресло, простонал: «Эка жара!» — и развязал галстук. Потом позвонил обер-кельнера и тщательно заказал ему обильнейший завтрак. «А в час чтобы карета была готова! Слышите, ровно в час!»
Обер-кельнер подобострастно наклонился и рабски исчез. <...>
— Ты мою Алексеевку знаешь? — спросил Санин, тоже садясь за стол.
— Знаю, как же. — Полозов запихал себе в рот кусок яичницы с трюфелями. — У Марьи Николаевны — жены моей — по соседству есть имение… Откупорьте эту бутылку, кельнер! Земля порядочная — только мужики у тебя лес вырубили. Ты зачем же продаёшь?
— Деньги нужны, брат. Я бы дёшево продал. Вот бы тебе купить… Кстати.
Полозов проглотил стакан вина, упёрся салфеткой и опять принялся жевать — медленно и шумно.
— Н-да, — проговорил он наконец… — Я имений не покупаю: капиталов нет. Пододвинь-ка масло. Разве вот жена купит. Ты с ней поговори. Коли дорого не запросишь — она этим не брезгает… Экие, однако, эти немцыослы! Не умеют рыбу сварить. Чего, кажется, проще? А ещё толкуют: фатерланд, мол, объединить следует. Кельнер, примите эту мерзость!
— Неужели же твоя жена сама распоряжается… по хозяйству? — спросил Санин.
— Сама. Вот котлеты — хороши. Рекомендую. Я сказал тебе, Дмитрий Павлович, что ни в какие женины дела я не вхожу, и теперь тебе то же повторяю
Полозов продолжал чавкать.
— Гм… Но как я с ней переговорить могу. Ипполит Сидорыч?
— А очень просто, Дмитрий Павлович. Отправляйся в Висбаден. Отсюда недалече. Кельнер, нет ли у вас английской горчицы? Нет? Скоты! Только времени не теряй. Мы послезавтра уезжаем. Позволь, я тебе налью рюмку: с букетом вино — не кислятина. Лицо Полозова оживилось и покраснело; оно и оживлялось только тогда, когда он ел… или пил.[3]

  Иван Тургенев, «Вешние воды» (глава XXXI), 1872
  •  

Вронский с Анною три месяца уже путешествовали вместе по Европе. Они объездили Венецию, Рим, Неаполь и только что приехали в небольшой итальянский город, где хотели поселиться на некоторое время.
Красавец обер-кельнер с начинавшимся от шеи пробором в густых напомаженных волосах, во фраке и с широкою белою батистовою грудью рубашки, со связкой брелок над округленным брюшком, заложив руки в карманы, презрительно прищурившись, строго отвечал что-то остановившемуся господину. Услыхав с другой стороны подъезда шаги, всходившие на лестницу, обер-кельнер обернулся и, увидав русского графа, занимавшего у них лучшие комнаты, почтительно вынул руки из карманов и, наклонившись, объяснил, что курьер был и что дело с наймом палаццо состоялось. Главный управляющий готов подписать условие.
— А! Я очень рад, — сказал Вронский. — А госпожа дома или нет?
— Они выходили гулять, но теперь вернулись, — отвечал кельнер.
Вронский снял с своей головы мягкую с большими полями шляпу и отер платком потный лоб и отпущенные до половины ушей волосы, зачесанные назад и закрывавшие его лысину. И, взглянув рассеянно на стоявшего еще и приглядывавшегося к нему господина, он хотел пройти.
— Господин этот русский и спрашивал про вас, — сказал обер-кельнер.[4]

  Лев Толстой, «Анна Каренина», 1876
  •  

В дверь постучались. Вошёл кельнер с газетами.
— Послушайте, — обратился к нему Жорж, осенённый внезапным вдохновением. — Видите вы этот золотой!?
— Zwanzig Frank? O ja! Excellenz.
— Прекрасно. Теперь, смотрите. Вот фотографическая карточка. Возьмите её. Если вы найдёте даму, которая изображена на этом портрете и доставите мне её адрес, вы получите пять таких золотых. Идёт?
Кельнер живо замотал головой, взял карточку и юркнул в дверь.
— И ты воображаешь, что из этого что-нибудь выйдет? — спросил генерал недоверчиво.
— А вот, посмотрим, — спокойно отозвался Жорж с того дивана, на котором поместился в своей любимой позе, т. е. вверх ногами, с французским романом в руке.
На другой день он послал за своим кельнером и с удовольствием узнал, что тот отлучился на целый день.
— Вот, видите, папаша; что я вам говорил!? Эти кельнеры здесь все друг друга знают; он обойдёт отели, расспросит своих знакомых и всё разведает лучше любого сыщика. Уж если они здесь, им от него не спрятаться.
— Ну, ещё погоди радоваться.
Но Жорж был прав. Под вечер, часов в восемь его поверенный явился с таинственным самодовольным видом и объявил, что дама найдена, и что экипаж уже ждёт господ у подъезда, чтобы свезти их по требуемому адресу.
Через полчаса они уже были у цели своего странствия. К немалому изумлению Жоржа, экипаж их остановился перед красивым зданием, украшенным гербом и флагом русского государства.
— Это что за дом? — спросил Жорж у проворного кельнера, соскочившего с козел, чтобы открыть дверцы.
— Дом русского посольства, Excellenz.
— Как? Неужели в нашем посольстве согласились укрывать барышню, удравшую из родительского дома с бродягой? Не может быть! — сказал Жорж по-русски и затем уже по-немецки добавил, для кельнера. — Доннерветтер!
— Молодая дама находится здесь, — любезно отозвался кельнер, — и супруг с нею.[5]

  Екатерина Краснова, «Шарманщик» (сюжет заимствован), 1896
  •  

Страхов говорит в своем письме, что Достоевский был зол, и в доказательство приводит глупенький случай с кельнером, которым он будто бы «помыкал». Мой муж, из-за своей болезни, был иногда очень вспыльчив, и возможно, что он закричал на лакея, замедлившего подать ему заказанное кушанье (в чем другом могло бы выразиться «помыкание» кельнера?), но это означало не злость, а лишь нетерпеливость. И как неправдоподобен ответ слуги: «Я ведь тоже человек!» В Швейцарии простой народ так груб, что слуга, в ответ на обиду, не ограничился бы жалостными словами, а сумел и посмел бы ответить сугубою дерзостью, вполне рассчитывая на свою безнаказанность. Не могу понять, как у Страхова поднялась рука написать, что Федор Михайлович был «зол» и «нежно любил одного себя»?[6]

  — Анна Достоевская, Воспоминания (1911-1916)
  •  

Зимой под периной теплее, — робко возразил чех. — Впрочем, действительно, с непривычки, может быть, неприятно…
— Неприятно!.. Это даже неэстетично!! Вообразите молодую, хорошо сложенную женщину под этой горой! Каковы получаются у неё контуры? А? А как у вас подают водку в ресторане? Вы видели хоть одного кельнера, который, несмотря на все ваши мольбы, — подал бы вам водку перед обедом?! Он всегда норовит притащить водку к сладкому!! Это разве порядок?!
— Это, вероятно, потому, что наш национальный напиток — пиво[7]

  Аркадий Аверченко, «Смерть африканского охотника», 1924

Кельнер в стихахПравить

  •  

Дрожу в пелерине
И страстно смотрю на часы.
Сорок минут до отхода!
Кусаю усы
И кошусь на соседа-урода
Проклятый! Пьет пятую кружку.
Шея, как пушка,
Живот, как комод
О, о, о!
Потерпи, ничего, ничего,
Кельнер, пива!
Где мой карандаш?[8]

  Саша Чёрный, «В ожидании ночного поезда», 1910
  •  

Я б назвал ее мадонной,
Но в пивных мадонн ведь нет…
Косы желтые ― короной,
А в глазах ― прозрачный свет.
В грубых пальцах кружки с пивом.
Деловито и лениво
Чуть скрипит тугой корсет.
Улыбнулась корпорантам,
Псу под столиком ― и мне.
Прикоснуться б только к бантам,
К черным бантам на спине!
Ты ― шиповник благовонный…
Мы ― прохожие персоны, ―
Смутный сон в твоей весне[8]

  Саша Чёрный, «Кельнерша», 1920
  •  

Между тем кельнерша очаровательным ротиком
Парировала рискованные остроты.
Например, когда за порцией осетрины
«Алло, ― ей кричали: ― Прелеста, натрите мне хрен»,
Она отвечала: «Ах, что вы ― я девушка честная».[9]

  Илья Сельвинский, «Я пришел в восхищенье и тем самым в полную ничтожность...» (из цикла «Записки поэта»), 1925
  •  

Эмигрант внешний: «Ага, наконец-то!
Русская совесть восстала. Гип-гип.
Мы предупреждали: жиды это тип.
И предупреждаем теперь в das letzte.
С годами тово… ну, как там по-русски?
Кельнер! Огурчик и соточку «русской».
Ик. Пардон. А вообще проздравляю:
Не оберетесь нашего лаю».[9]

  Илья Сельвинский, «Пушторг» (Глава 14, окончательная), 1927
  •  

Я признаюсь вам открыто:
Мне понравилась покуда
Изо всех вещей их быта
Только кельнерша Гертруда…[8]

  Саша Чёрный, «В венском павильоне» (На декоративной выставке), 1925
  •  

В искусстве коммерсантам нет прощенья.
Для коммерсанта вкус клиента ― стимул,
ну, а искусство ― дерзость совмещенья
казавшегося всем несовместимым.
И мастер пил, мешая пиво с водкой.
«Что на закуску?» ― кельнер осторожно
спросил.
В ответ со злобой: «Листья свеклы
«Что?!» ― кельнер побледнел.
«И ― розу, розу».

  Евгений Евтушенко, «Искусство составления букетов», 1969
  •  

Призрак бродит по Каyнасу, входит в собор,
выбегает наружу. Плетется по Лайсвис-аллее.
Входит в «Тюльпе», садится к столу.
Кельнер, глядя в упор,
видит только салфетки, огни бакалеи,
снег, такси на углу,
просто улицу.[10]

  Иосиф Бродский, «Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова», 1974

ИсточникиПравить

  1. Л.Н. Толстой. Собрание сочинений в 22 т., том 3. — М.: Художественная литература, 1983 г.
  2. Федор Достоевский. Собрание сочинений в десяти томах. Москва, Художественная литература, 1957 г.
  3. Тургенев И.С. Собрание сочинений. — Москва, «Наука», 1954 г.
  4. Толстой Л. Н., «Анна Каренина». — М.: Наука, 1970 г. — стр. 609
  5. Краснова Е. А. Раcсказы. — СПб: Типография бр. Пателеевых, 1896 г. — стр.262
  6. А.Г. Достоевская. Воспоминания. ― Москва, Захаров, 2002. Воспоминания (1911-1916)
  7. Аркадий Аверченко. Записки Простодушного «Я в Европе». — Турция, Чехо-Словакия 1923-1924 г.
  8. 8,0 8,1 8,2 Саша Чёрный. Собрание сочинений в пяти томах. Москва, «Эллис-Лак», 2007 г.
  9. 9,0 9,1 И. Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта. Изд. второе. — Л.: Советский писатель, 1972 г.
  10. Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы: в 2 томах. Новая библиотека поэта (большая серия). — СПб.: «Вита Нова», 2011 г.

См. такжеПравить