Половой

в России XIX — начала XX веков — трактирный слуга

Полово́й в России XIX — начала XX веков — трактирный слуга. Чаще всего выполнял обязанности официанта, но если при трактире сдавались номера для проживания, также занимался их обслуживанием. Слово официант в России имело ограниченное хождение, так назывались слуги, обслуживавшее посетителей в ресторанах европейского типа. В отличие от официантов, носивших европейскую одежду, половые, как правило, были одеты в «русском» стиле: обычно они носили белые штаны и такую же рубаху навыпуск, подпоясанную шнуром с кистями. За пояс часто был заткнут бумажник для расчётов.

Термин «половой» (подобно коридорному) очень прост, он происходит от слова «пол»: одной из обязанностей трактирного слуги было держать в чистоте пол в помещении[1].

Половой в мемуарах, публицистике и документальной прозеПравить

  •  

Я вошел в трактир. Трактир очень темный, вонючий и грязный. Прямо стойка, налево комнатка со столами, покрытыми грязными салфетками, направо большая комната с колоннами и такие же столики у окон и по стенам. Кое-где у столов за чаем мужчины, оборванные и прилично одетые, как рабочие или мелкие торговцы, и несколько женщин. Трактир очень грязный; но сейчас видно, что трактир торгует хорошо. Деловитое выражение лица приказчика за стойкой и расторопная готовность молодцов. Не успел я войти, как уже один половой готовился снять пальто и подать, что прикажут. Видно, что заведена привычка спешной и отчетливой работы. Я спросил про счётчиков.
– Ваня! – крикнул маленький, по-немецки одетый человек, что-то устанавливающий в шкафу за стойкой.
Это был хозяин трактира, калужский мужик Иван Федотыч, снимающий и половину квартир Зиминских домов и сдающий их жильцам. Подбежал половой, мальчик лет 18, худой, горбоносый, с желтым цветом лица.
– Проводи барина к счетчикам; они в большой корпус, над колодцем, пошли.
Мальчик бросил салфетку и надел пальто сверх белой рубахи и белых штанов и картуз большой с козырьком и, быстро семеня белыми ногами, повел меня чрез задние двери с блоком. В сальной, вонючей кухне и сенях мы встретили старуху, которая бережно несла куда-то очень вонючую требуху в тряпке. Из сеней мы спустились на покатый двор, весь застроенный деревянными, на каменных нижних этажах, постройками. Вонь на всем дворе была очень сильная.[2]

  Лев Толстой, «Так что же нам делать?», 1886
  •  

Все вожаки рабочих, всего около 18 человек, собрались в одном из трактиров, чтобы закусить и проститься друг с другом. Половой, прислуживавший нам, прошептал: «Мы знаем, что завтра вы идете к царю, чтобы хлопотать о народе. Помоги вам Господи». Не чувствуя себя в безопасности в этом трактире, мы, закусив, пошли в дом одного из моих друзей. Меня подавляла мысль о том, что неужели я посылаю всех этих славных людей на верную смерть. Они создали все это чудное движение. Что станет с этим движением, если их всех убьют?[3]

  Георгий Гапон, «История моей жизни», 1905
  •  

В старые времена половыми в трактирах были, главным образом, ярославцы — «ярославские водохлебы». Потом, когда трактиров стало больше, появились половые из деревень Московской, Тверской, Рязанской и других соседних губерний.
Их привозили в Москву мальчиками в трактир, кажется, Соколова, где-то около Тверской заставы, куда трактирщики и обращались за мальчиками. Здесь была биржа будущих «шестёрок». Мальчиков привозили обыкновенно родители, которые и заключали с трактирщиками контракт на выучку, лет на пять. Условия были разные, смотря по трактиру.
Мечта у всех — попасть в «Эрмитаж» или к Тестову. Туда брали самых ловких, смышленых и грамотных ребятишек, и здесь они проходили свой трудный стаж на звание полового.
Сначала мальчика ставили на год в судомойки. Потом, если найдут его понятливым, переводят в кухню — ознакомить с подачей кушаний. Здесь его обучают названиям кушаний… В полгода мальчик навострится под опытным руководством поваров, и тогда на него надевают белую рубаху.
— Все соуса знает! — рекомендует главный повар.
После этого не менее четырех лет мальчик состоит в подручных, приносит с кухни блюда, убирает со стола посуду, учится принимать от гостей заказы и, наконец, на пятом году своего учения удостаивается получить лопаточник для марок и шёлковый пояс, за который затыкается лопаточник, — и мальчик служит в зале.
К этому времени он обязан иметь полдюжины белых мадаполамовых, а кто в состоянии, то и голландского полотна рубах и штанов, всегда снежной белизны и не помятых.
Старые половые, посылаемые на крупные ресторанные заказы, имели фраки, а в единственном тогда «Славянском базаре» половые служили во фраках и назывались уже не половыми, а официантами, а гости их звали: «Человек!»
Потом «фрачники» появились в загородных ресторанах. Расчеты с буфетом производились марками. Каждый из половых получал утром из кассы на 25 рублей медных марок, от 3 рублей до 5 копеек штука, и, передавая заказ гостя, вносил их за кушанье, а затем обменивал марки на деньги, полученные от гостя.
Деньги, данные «на чай», вносились в буфет, где записывались и делились поровну. Но всех денег никто не вносил; часть, а иногда и большую, прятали, сунув куда-нибудь подальше. Эти деньги назывались у половых: подвенечные.
— Почему подвенечные?
— Это старина. Бывалоче, мальчишками в деревне копеечки от родителей в избе прятали, совали в пазы да в щели, под венцы, — объясняли старики.
Половые и официанты жалованья в трактирах и ресторанах не получали, а еще сами платили хозяевам из доходов или определенную сумму, начиная от трех рублей в месяц и выше, или 20 процентов с чаевых, вносимых в кассу.
Единственный трактир «Саратов» был исключением: там никогда хозяева, ни прежде Дубровин, ни после Савостьянов, не брали с половых, а до самого закрытия трактира платили и половым и мальчикам по три рубля в месяц.
— Чайные — их счастье. Нам чужого счастья не надо, а за службу мы платить должны, — говаривал Савостьянов.
Сколько часов работали половые, носясь по залам, с кухни и на кухню, иногда находящуюся внизу, а зал — в третьем этаже, и учесть нельзя. В некоторых трактирах работали чуть не по шестнадцати часов в сутки. Особенно трудна была служба в «простонародных» трактирах, где подавался чай — пять копеек пара, то есть чай и два куска сахару на одного, да и то заказчики экономили.
Садятся трое, распоясываются и заказывают: «Два и три!» И несет половой за гривенник две пары и три прибора. Третий прибор бесплатно. Да раз десять с чайником за водой сбегает.
— Чай-то жиденек, попроси подбавить! — просит гость.
Подбавят — и еще бегай за кипятком.
Особенно трудно было служить в извозчичьих трактирах. Их было очень много в Москве. Двор с колодами для лошадей — снаружи, а внутри — «каток» со снедью.[4]

  Владимир Гиляровский, «Москва и москвичи» (глава Трактиры), 1934
  •  

Этой чисто купеческой привычкой насмехаться и глумиться над беззащитными некоторые половые умело пользовались. Они притворялись оскорбленными и выуживали «на чай». Был такой у Гурина половой Иван Селёдкин. Это была его настоящая фамилия, но он ругался, когда его звали по фамилии, а не по имени. Не то, что по фамилии назовут, но даже в том случае, если гость прикажет подать селедку, он свирепствует:
— Я тебе дам селедку! А по морде хочешь? В трактире всегда сидели свои люди, знали это, и никто не обижался. Но едва не случилась с ним беда. Это было уже у Тестова, куда он перешел от Гурина. В зал пришел переведенный в Москву на должность начальника жандармского управления генерал Слезкин. Он с компанией занял стол и заказывал закуску. Получив приказ, половой пошел за кушаньем, а вслед ему Слезкин крикнул командирским голосом:
— Селедку не забудь, селедку!
И на несчастье, из другой двери в это время входил Селедкин. Он не видел генерала, а только слышал слово «селедку».
— Я тебе, мерзавец, дам селедку! А по морде хочешь?
Угрожающе обернулся и замер.
Замерли и купцы.
У кого ложка остановилась у рта. У кого разбилась рюмка. Кто поперхнулся и задыхался, боясь кашлянуть.
Чем кончилось это табло — неизвестно. Знаю только, что Селедкин продолжал свою службу у Тестова.
В трактире Егорова, в Охотном, славившемся блинами и рыбным столом, а также и тем, что в трактире не позволяли курить, так как хозяин был по старой вере, был половой Козёл.
Старик с огромной козлиной седой бородой, да еще тверской, был прозван весьма удачно и не выносил этого слова, которого вообще тверцы не любили. Охотнорядские купцы потешались над ним обыкновенно так: занимали стол, заказывали еду, а посреди стола клали незавязанный пакет. Когда старик ставил кушанье и брал пакет, чтоб освободить место для посуды, он снимал сверху бумагу — а там игрушечный козел! Схватывал старик этого козла и с руганью бросал об пол. Но если игрушка была ценная, из хорошего магазина, он схватывал, убегал и прятал ее. А в следующий раз купцы опять покупали козла. Под старость Козел служил в «Монетном» у Обухова, в Охотном ряду, где в старину был монетный двор.
Был в трактире у «Арсентьича» половой, который не выносил слова «лимон». Говорят, что когда-то он украл на складе мешок лимонов, загулял у девочек, а они мешок развязали и вместо лимонов насыпали гнилого картофеля.
Много таких предметов для насмешек было, но иногда эти насмешки и горем отзывались. Так, половой в трактире Лопашова, уже старик, действительно не любил, когда ему с усмешкой заказывали поросенка. Это напоминало ему горький случай из его жизни.
Приехал он еще в молодости в деревню на побывку к жене, привез гостинцев. Жена жила в хате одна и кормила небольшого поросенка. На несчастье, когда муж постучался, у жены в гостях был любовник. Испугалась, спрятала она под печку любовника, впустила мужа и не знает, как быть. Тогда она отворила дверь, выгнала поросенка в сени, из сеней на улицу да и закричала мужу:
Поросёнок убежал, лови его!
И сама побежала с ним. Любовник в это время ушел, а сосед всю эту историю видел и рассказал ее в селе, а там односельчане привезли в Москву и дразнили несчастного до старости… Иногда даже плакал старик. [4]

  Владимир Гиляровский, «Москва и москвичи» (глава Трактиры), 1934

Половой в беллетристике и художественной литературеПравить

  •  

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был матрос; служил царю верно, вёл себя честно, потому и начальство его знало. Отпросился он раз с корабля походить по городу, надел свой парусинник и пошёл в трактир; сел за стол и потребовал себе и вина и закусок: ест, пьёт, прохлаждается! Уж рублей на десять забрал, а всё не унимается: то того, то другого спрашивает.
— Послушай, служба, — говорит ему половой, — забираешь ты много, а есть ли у тебя чем рассчитаться?
— Эх, братец, о деньгах, что ли сумневаешься? Да у меня денег куры не клюют.
Тотчас вынул из кармана золотой, бросил на стол и говорит:
— На, получай!
Половой взял золотой, высчитал всё, как следует, и приносит сдачу; а матрос ему:
— Что там за сдача, братец! Возьми себе на водку.
‎На другой день опять отпросился матрос, зашёл в тот же трактир и прогулял ещё золотой; на третий день тоже, и стал он ходить туда, почитай, каждый день и всё платит золотыми, а сдачи не берёт, дарит половому на водку. Стал замечать за ним сам трактирщик, и пришло ему в сумнение: «Что бы это значило? Матросишка — так себе, а поди как сорит деньгами! Полную шкатулку золота натаскал!..»[5]

  Александр Афанасьев, Народные русские сказки; «Морока», 1862
  •  

Когда половой перечислил ему те немногие кушанья, какие можно достать в трактире, он подумал и сказал:
— В таком случае дай нам две порции щей со свежей капустой и цыпленка, да спроси у хозяина, нет ли у вас тут красного вина
Затем все видели, как он поглядел на потолок и сказал, обращаясь к половому:
— Удивительно, как много у вас мух!
Мы говорим он, потому что ни половые, ни хозяин, ни посетители трактира не знали, кто он, какого звания, откуда и зачем приехал в наш город. Это был солидный, достаточно уже пожилой господин, прилично одетый и, по-видимому, благонамеренный. По одежде его можно было принять даже за аристократа. Мы заметили на нем золотые часы, булавку с жемчужиной, а в касторовой шляпе его лежали перчатки с модными застежками, какие мы видели ранее у вице-губернатора. Обедая, он всё время старался блеснуть перед нами своею воспитанностью: держал вилку в левой руке, утирался салфеткой и морщился, когда в рюмки падали мухи. Всякий знает, что там, где есть мухи, посуда не может быть чистой: не говоря уж о простых посетителях, даже такие лица, как исправник, становой и проезжие помещики, обедая в трактире, никогда не жалуются, если им подают тарелку или рюмку, загаженную мухами; он же не стал есть, прежде чем половой не помыл тарелки в горячей воде. Очевидно, форсил и старался показаться благороднее, чем он есть на самом деле.
Когда ему подали щи, к его столу подошла еще новая, столь же незнакомая личность с лысиной, с бритым лицом и в золотых очках. Этот новый господин был одет в шёлковый костюм и тоже имел золотые часы. Всё время он говорил по-французски, с любопытством осматривал кушанья и посетителей, так что нетрудно было узнать в нем иностранца. Кто он, откуда и зачем пожаловал в наш город, мы тоже не знали.
Съевши первую ложку щей, он, то есть тот, у которого была булавка с жемчужиной, покрутил головой и сказал насмешливо:
— Эти балбесы умудряются даже свежей капусте придавать запах тухлятины. Невозможно есть. Послушай, любезный, неужели у вас тут все живут по-свински? Во всем городе нельзя достать порцию мало-мальски приличных щей. Это удивительно!
Затем он стал говорить что-то по-французски своему товарищу-иностранцу. Из его речи мы помним только слово «кошон». Вытащив из щей прусака, он обратился к половому и сказал:
— Я не просил щей с прусаками. Болван.
— Сударь, — ответил половой, — ведь не я его в щи посадил, а он сам туда попал. А вы не извольте беспокоиться: тараканы не кусаются.[6]

  Антон Чехов, «Злоумышленники: рассказ очевидца», 1887
  •  

Вечерело. Над рекой опустилась беловатая дымка тумана, заморосил мелкий, как из сита, скорее похожий на осенний, дождь. Половые в белых рубахах, бесцеремонно расталкивая охмелевшие, кудлатые головы, опущенные бессильно на стол посреди зала, становились между этими головами на колена, чиркали серные спички о широкие спины плотовщиков и зажигали лампы. Спичка, случайно, а может быть, из шалости брошенная половым, попала в рыжую курчавую голову, вспыхнуло несколько волосков, но обладатель головы провел по волосам заскорузлой рукой, потушил пожар и, как не его дело, продолжал спать.[7]

  Владимир Гиляровский, «На плотах», 1892
  •  

«Рабочий я человек!» ― подумал он, и ему захотелось плакать и кому-то жаловаться. Машина завела грустное-грустное, и Антон, покачивая головой и крепко прижав руку к щеке, запел что-то несуразное, без слов и без мотива. Ему казалось, что выходит очень хорошо и нестерпимо жалостно. На глазах у него показались слёзы.
― Здеся петь не полагается… не извольте безобразить! ― сказал половой, подскальзывая к Антону на мягких подошвах.
― П… почему? ― со скорбным недоумением спросил Антон, поднимая посоловевшие, налитые слезами глаза.
― А потому, ― ответил половой и внушительно прибавил: ― Пожалуйте из заведения.
― Эт… то почему? ― еще с большим недоумением и с глухо подымавшимся в нем раздражением повторил Антон. ― Оченно безобразно…
― Пожалуйте, честью просят, ― настойчиво твердил половой. Антон оробел и встал.
― Ну, что ж… я пойду… Рабочему человеку нельзя посидеть… гм… очень странно, ― бормотал он, отыскивая шапку, упавшую за стул.
― Ничего, ничего, пожалуйте! ― твердил половой. Антон, покачиваясь, двинулся из зала, а чувство обиды все больше и больше росло в нем, причиняя его пьяному мозгу почти физическое страдание. Половой шел за ним, но Антон покачнулся между столами, повернул и влетел в двери бильярдной. Теперь он был уже так пьян, что почти ничего не видел и не понимал; перед его глазами стояло какое-то оранжевое марево, в котором плавали и тонули лица, звуки, голоса и быстро бегающие по ярко-зеленому сукну шары. Половой задумчиво постоял у дверей, но кто-то кликнул его, и он исчез.[8]

  Михаил Арцыбашев, «Из подвала», 1903

Половой в поэзииПравить

  •  

«Пока мы, Петр Кузьмич, храпим, ―
Шагнули шибко немцы;
Лишь не напакостили б им
Венгерцы да богемцы.
«Народ венгерский ― боевой,
Он родич нашим финнам…»
― «А что ж, и славно! Половой!
Подай-ко, брат, графин нам!»[9]

  Пётр Шумахер, «Малоярославецкие политики», 1869
  •  

Из Фудзядяна, Модягоу ―
Один в харчевне половой,
Другой прислужник у портного
Друзьям свидаться довелось!
И вот без слов и уговора
Их путь медлительный решен:
На сан-де-ге к жестяному забору
В опьекурительный притон.[10]

  Венедикт Март, «Мизинцы», 1922
  •  

Еще мостом задушит шёпот,
Еще верстой махнёт: молчи!
И врежется, и нем, и вкопан,
В вокзала дикие лучи.
И половой, хоть ночь и заспан,
Поймет, что значит без тебя,
Больной огарок ставя на стол
И занавеску теребя.[11]

  Илья Эренбург, «И дверцы скрежет: выпасть, вынуть...», 1924
  •  

Между тем Галинский заметил свободную бочку,
Но увы: половой, мотая волосы швабры,
Учтиво сказал: «Это место поэтов Крученых-с».
«Но позвольте, где ж он? Тут весь горизонт свободен».
«Они, извините, ушли под бочку, ― их рвут-с».
В это время поэт, похожий на Жана Ришпэна,
Великан с золотистым примусом волос на голове.
Зарычал на «шестёрку», мотавшего по полу швабру:
«Ты перестанешь заниматься половою жизнью или нет?»[12]

  Илья Сельвинский, «Я пришел в восхищенье и тем самым в полную ничтожность...» (из цикла Записки поэта), 1925
  •  

Крепка и трезва вполне…
По какому случаю половой
Пришел на чердак ко мне?
Кустарною розой румянец щек,
Бутылочный глянец глаз…
Что вам угодно?[13]

  Эдуард Багрицкий, «Трактир», 1926
  •  

И зрачки их уже всё,
медленнее дых.
И цыганки в ужасе
обегают их.
И на всех накинется
лысый половой.
А теперь
в гостинице
штаб полевой.[14]

  Николай Ушаков, «Земотдел в бывшей гостинице», 1931
  •  

Слишком любопытный половой,
Приникая к щёлке головой,
Снова,
Снова,
Снова
слышит ворох
Всяких звуков, шарканье и шорох,
Возгласы, названия газет
И слова, не разберет которых ―
Слово «никогда» и слово «нет».[15]

  Борис Слуцкий, «Бухарест», 1955

ИсточникиПравить

  1. Черных П. Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. В 2 т. — М.: Русский язык, 1993 г.
  2. Толстой Л. Н. Собрание сочинений: в 22 т. — М.: Художественная литература. — том 16. Произведения 1872—1886 гг.
  3. Г. А. Гапон. История моей жизни. — М.: «Книга», 1990 г.
  4. 4,0 4,1 Гиляровский В.А. Собрание сочинений в 4 томах, Том 4. — Москва, 1999 г.
  5. «Народные русские сказки А. Н. Афанасьева»: В 3 томах — Литературные памятники. — М.: Наука, 1984—1985 г.
  6. Чехов А. П. Сочинения в 18 томах, Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. — М.: Наука, 1974 год — том 6. (Рассказы), 1887. — стр.286-287
  7. Гиляровский В.А. Собрание сочинений в четырёх томах, Том 2. — Москва, «Правда», 1989 г.
  8. М.П.Арцыбашев. Собрание сочинений в трёх томах. Том 1. — М., Терра, 1994 г.
  9. Поэты 1860-х годов. Библиотека поэта. Третье издание. — Л.: Советский писатель, 1968 г.
  10. Русская поэзия Китая. — М.: Время, 2001 г.
  11. И. Эренбург. Стихотворения и поэмы. Новая библиотека поэта. СПб.: Академический проект, 2000 г.
  12. И. Сельвинский. «Из пепла, из поэм, из сновидений». Сборник стихотворений. — М.: Время, 2004 г.
  13. Э. Багрицкий. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. М.: Советский писатель, 1964 г.
  14. Н. Ушаков. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Второе издание. — Л.: Советский писатель, 1980 г.
  15. Б.А.Слуцкий. Собрание сочинений: В трёх томах. — М.: Художественная литература, 1991 г.

См. такжеПравить