Купец

предприниматель

Купе́ц (от слова купить) — человек (торговец), занятый в сфере торговли, купли-продажи.

Арнольд ван Бонен,
«Купец в конторе» (1729)

Профессия купца известна ещё в Древней Руси, в IX — XIII веках. На первых порах купцы были странствующими, впоследствии же стали оседать в населённых пунктах, где происходил наибольший товарообмен. В Российской империи купцы были выделены в отдельное сословие (см. Купечество), со своим статусом и податями.

Купчиха — жена купца, или женщина, записанная в купеческую гильдию.

Купец в документах, исторической литературе и публицистикеПравить

  •  

При Варяжском море на южном берегу жившие славяне издревле к купечеству прилежали. В доказательство великого торгу служит разоренный великий город славенский Виннета, от венетов созданный и проименованный. Гелмолд о нем пишет: «Река Одра протекает в север середи вендских народов. При устье, где в Варяжское море вливается, был некогда преславный город Виннета, в котором многонародное пристанище грекам и варварам, около жившим. Все европейские городы превосходил величеством. В нем жили славяне, смешанные с другими народами, с варварами и с греками. Приезжим саксонцам равно позволялось жить в сем городе, лишь бы только не сказывались христианами, ибо славяне все даже до разорения сего города служили идолам. Впрочем, странноприимством и нравами ни един народ не был честнее и доброхотнее. Купечествовал товарами разного рода с разными народами пребогатый город и все имел, что бывает редко и приятно. Разорен от некоторого короля датского. Видны еще только древних развалин остатки». После сего привык народ славенский в Померании к морскому разбойничеству.[1]

  Михаил Ломоносов, «Древняя российская история» (Часть I, Глава 4), 1758
  •  

В том же году составилось в Мангазее общество из купцов и промышленников; с двоякою целью открытий и торговли отправились они сухопутно в зимовье Туруханск, где, построив кочи, пошли вниз по рекам к устью Енисея и через четыре недели увидели Ледовитое, или, как тогда называли, Студёное море; здесь встретили столько льду, что должны были стоять пять недель на месте, доколе южный ветер, разогнав льды, открыл возможность выйти в море. Известно, что они достигли устья реки Пясины, но о дальнейших успехах сего предприятия нет никаких сведений.[2]

  Фердинанд Врангель, «Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю», 1841
  •  

Вот и все наши соседи, жившие в имениях. Остальные или не показывались вовсе в свои поместья, или появлялись на день, на два, с тем, чтобы снова исчезнуть на год. В таких имениях сидел управляющий и занимался раздачей земель.
То же было на купеческих землях. Разница между купеческими и дворянскими хозяйствами состояла в том, что в дворянских деревнях постройки, сады, лес сохранялись, а у купцов вырубались наголо. В дворянских имениях велась раздача земли по известной установленной системе, а у купцов земля раздавалась как попало и где попало.
Купец, приобретавший дворянское имение, был желанный гость для крестьян на первых порах, но когда, вследствие хищнической системы, лес исчезал, а земля истощалась, крестьянам, если поблизости не было свободной земли, приходилось очень жутко: истощённая земля не окупала расходов, а цена на землю, раз установленная, держалась твёрдо.
Плохо им было и с другой стороны на купеческих землях. Пала лошадь, корова, сгорели, свадьбу затеяли — негде денег достать, кроме как у своего же брата мужика, а этот даром не даст. Как посчитать всё, что придётся отдать за занятые деньги, так и выйдут все 100%.[3]

  Николай Гарин-Михайловский, «Несколько лет в деревне», 1907
  •  

Остальным мужикам я сказал:
— Это моё окончательное решение, чтобы кабака не было. Чтобы вам не так обидно было, я вам сбавлю половину работ по выпуску. Идите и через три дня принесите мне ответ.
Я получил ответ гораздо раньше: на другой день вся деревня поголовно была пьяна по случаю сдачи кабака. Ловкий купец, содержавший кабак, выставил несколько вёдер водки, задел их самолюбие, что они не крепостные, и — кабак был сдан. Я рвал и метал. Прежде всего, подозрение пало на богатых. Оказалось, что на сходе никого из богатых не было. Дело несомненно было их рук: вечером Чичков ездил зачем-то в пригород, где жил купец; купец, приехав, остановился у Чичкова. Но на всё богатыми были даны более или менее удовлетворительные ответы.
— Сын ездил луга торговать, купец всегда у нас стоит, а против твоей воли мы не вышли: запретил — мы и на сход не ходили.
Остальная деревня или угрюмо отмалчивалась, или ссылалась друг на дружку.[3]

  Николай Гарин-Михайловский, «Несколько лет в деревне», 1907
  •  

Это был самый степенный из всех московских трактиров, кутежей в нём не было никогда. Если уж какая-нибудь компания и увлечётся лишней чаркой водки благодаря «хренку с уксусом» и горячей ветчине, то вовремя перебирается в кабинеты к Бубнову или в «Славянский базар», а то и прямо к «Яру».
Купцы обыкновенно в трактир идут, в амбар едут, а к «Яру» и вообще «за заставу» — попадают!

  Владимир Гиляровский, «Москва и москвичи», 1926
  •  

Этой чисто купеческой привычкой насмехаться и глумиться над беззащитными некоторые половые умело пользовались. Они притворялись оскорбленными и выуживали «на чай». Был такой у Гурина половой Иван Селёдкин. Это была его настоящая фамилия, но он ругался, когда его звали по фамилии, а не по имени. Не то, что по фамилии назовут, но даже в том случае, если гость прикажет подать селедку, он свирепствует:
— Я тебе дам селедку! А по морде хочешь? В трактире всегда сидели свои люди, знали это, и никто не обижался. Но едва не случилась с ним беда. Это было уже у Тестова, куда он перешел от Гурина. В зал пришел переведенный в Москву на должность начальника жандармского управления генерал Слезкин. Он с компанией занял стол и заказывал закуску. Получив приказ, половой пошел за кушаньем, а вслед ему Слезкин крикнул командирским голосом:
— Селедку не забудь, селедку!
И на несчастье, из другой двери в это время входил Селедкин. Он не видел генерала, а только слышал слово «селедку».
— Я тебе, мерзавец, дам селедку! А по морде хочешь?
Угрожающе обернулся и замер.
Замерли и купцы.
У кого ложка остановилась у рта. У кого разбилась рюмка. Кто поперхнулся и задыхался, боясь кашлянуть.
Чем кончилось это табло — неизвестно. Знаю только, что Селёдкин продолжал свою службу у Тестова.[4]

  Владимир Гиляровский, «Москва и москвичи» (глава Трактиры), 1934
  •  

Обратной стороной русского странничества, всегда в сущности анархического, русской любви к вольности является русское мещанство, которое сказалось в нашем купеческом, чиновничьем и мещанском быте. Это все та же поляризованность русской души. У народа анархического по основной своей устремленности было государство с чудовищно развитой и всевластной бюрократией, окружавшей самодержавного царя и отделявшей его от народа.[5]

  Николай Бердяев, «Русская идея», 1946

Купец в мемуарах и художественной прозеПравить

  •  

Раз принесли купцу целый мешок серебряных гривенничков да пятачков, сроду Игнаша не видывал столько денег, и долго он любовался, смотря, как купец звенел по столу гривенничками и расставлял их в кучки, чтобы лучше счесть. Вот купец счёл деньги, ссыпал их снова в мешок, мешок положил в сундук, запер и вышел вон со двора. Игнаша, глядь, ан на столе остался один пятачок, да такой хорошенький, новенький! Хотел было Игнаша закричать купцу, что пятачок забыл, да остановился, а остановившись, позадумался; а как позадумался, то на душе у него как будто кто и заговорил: ведь у купца целый мешок пятачков, что ему в одном? Да и не заметит он, а тебе пригодится. Прислушался Игнаша к лукавой своей речи да и положил пятачок в карман.[6]

  Владимир Одоевский «Сиротинка» (Сказки дедушки Иринея), 1841
  •  

Поплыл купец за тридевять земель в тридесятое царство, пристал к великому, богатому городу, распродал все свои товары, а новые закупил, корабль нагрузил; идёт по городу и думает: «Где бы найти диво дивное, чудо чудное?» Попался ему навстречу незнакомый старичок, спрашивает его:
— Что так призадумался-раскручинился, добрый молодец?
— Как мне не кручиниться! — отвечает купец. — Ищу я купить своей жене диво дивное, чудо чудное, да не ведаю, где.
— Эх ты, давно бы мне сказал! Пойдём со мной; у меня есть диво дивное, чудо чудное — так и быть, продам.
Пошли вместе; старичок привёл купца в свой дом и говорит:
— Видишь ли — вон на дворе у меня гусь ходит?
— Вижу!
— Так смотри же, что с ним будет… Эй, гусь, подь сюды!
Гусь пришёл в горницу. Старичок взял сковороду и опять приказывает:
— Эй, гусь, ложись на сковороду!
Гусь лёг на сковороду; старичок поставил её в печь, изжарил гуся, вынул и поставил на стол.[7]

  Александр Афанасьев, Народные русские сказки, «Диво дивное, чудо чудное», 1863
  •  

По происхождению из мелких купцов, отец Виталий, несмотря на монашеский обет, был сребролюбив. Он копил деньжонки и давал по мелочам в «заимообраз», до получки жалованья, и с небольшой лихвой.[8]

  Константин Станюкович, «Василий Иванович», 1866
  •  

Иван Кузьмич Мясников, купец и фабрикант, покончив дела, за которыми нарочно приезжал в губернский город, возвратился в грязноватый нумер грязноватой гостиницы, приказал запрягать лошадей и стал собираться в дорогу.
― Что ж, Иван Кузьмич, мало погостили у нас? ― помогая уложить весьма небольшое количество вещей отъезжавшего, говорил трактирный слуга. ― Право, совсем и не погуляли в городе-то…
― Нагуляюсь потом. ― Слава богу, хоть отделался!
― Всё ли благополучно покончили?
― Всё!.. хорошо! На-ко вот погляди эту штучку. Мясников вынул из-под жилета и подал коридорному какую-то маленькую книжку, которую тот с недоумением взял в руки и долго с тем же недоумением смотрел на нее.
― Это что же будет? ― спросил, наконец, коридорный.
― А это, друг любезный, ― с довольным и веселым лицом проговорил Мясников, ― эта штучка стоит пятнадцать тысяч рубликов! Вот что это такое!
― Этакая муха? Пятнадцать тысяч?..
― Да-да, муха, пятнадцать тысяч… Как ты думаешь? Что?[9]

  Глеб Успенский, «Новые времена», 1873
  •  

Тут нужен коммерческий расчет; тут все надо поставить на другую ногу; выдержка нужна. Дворяне этого не соображают. Мы и видим сплошь да рядом, что они затевают суконные, бумажные и другие фабрики, а в конце концов ― кому все эти фабрики попадают в руки? Купцам. Жаль; потому купец ― та же пиявка; а только делать нечего.[10]

  Иван Тургенев, «Новь», 1877
  •  

Я целые дни с утра до ночи работаю в химической лаборатории, варю, жарю, кипячу, выпариваю. Вчера доварился до рвоты. Нужно было осадить окись магния сернистым аммонием. Я позабыл прилить аммиаку, от этого стал выделяться сернистый водород в таком количестве, что я, едва вдохнувши его, сейчас же вспомнил Фридриха. Передай поклоны Селиванову, иже во святых отцу нашему купчине Митрофанию и злочестивой жене Его Людмиле со чады и со всеми яже с ними.[11]

  Александр Чехов, Письма Антону Павловичу Чехову, 1879
  •  

И в довершение всего, есть для мужчин кокотки, вроде той, какую однажды выписал в Кашин 1-й гильдии купец Шомполов и об которой весь Кашин в свое время говорил: ах, хороша стерьва! В Париже отличная груша дюшес стоит десять су, а в Красном Холму ее ни за какие деньги не укупишь. В Париже бутылка прекраснейшего Понте-Кане стоит шесть франков, а в Красном Холму за Зызыкинскую отраву надо заплатить три рубля. И так далее, без конца.[12]

  Михаил Салтыков-Щедрин, «За рубежом», 1881
  •  

Более двух лет тому назад, именно около Петрова дня 1880 года, железнодорожный сторож нашел в реке Шаграш, около моста Ярославско-Вологодской линии, джутовый мешок, в котором, по вскрытии, оказался труп убитого человека, разложившийся до такой степени, что только по одежде можно было догадаться, что убитыймужчина. Открытие этого трупа напомнило (не знаем, властям или обществу) о загадочном исчезновении несколько месяцев тому назад одного из посетителей гостиницы «Вологда», пользующейся весьма сомнительной репутацией. Началось следствие, которое через несколько времени открыло виновного. Убийцей оказался коридорный или половой гостиницы «Вологда», крестьянин Иван Васильев Горюнов, и вот какое поразительное и потрясающее показание дал этот Иван Горюнов на суде: «Года за два раньше, как я убил Крамского (фамилия убитого), к нам в гостиницу «Вологда» приезжал какой-то господин, повидимому купец. Жил он у нас в гостинице дня четыре и больно сильно кутил, пьянствовал. Когда этот господин уезжал, он подарил мне золотые часы с цепочкой и сказал: «Спасибо тебе, что ты сберег меня, ― всё в целости; у меня, говорит, было девяносто три тысячи рублей». Потом гость этот попросил проводить его на вокзал; я проводил, и тут он еще дал мне двадцать пять рублей и еще три рубля. Пришел я домой и показал буфетчику и хозяину часы, что мне подарил гость. Хозяин спросил: «За что ж он подарил?» ― «За то, мол, что у него девяносто три тысячи с собой было, и все остались в целости». ― «Эх ты, ― говорит хозяин, ― не умеешь деньги наживать! Так будешь делать ― и помрешь бедняком…»[13]

  Глеб Успенский, «Не случись», 1883
  •  

Точно, между нами есть много субъектов, которые, забыв своё достоинство, позволяют невежественным купцам мазать себе голову горчицей, мазаться в бане сажей и изображать дьявола, одеваться в бабье платье и выделывать непристойности, но я… я далек от всего этого! Сколько бы мне купец ни давал денег, я не позволю вымазать свою голову горчицей и другим, хотя бы благородным, веществом.

  Антон Чехов, «Утопленник», 1885
  •  

— Это так… Но, однако, ведь вы занимаетесь же чем-нибудь?
— Да… Прежняя должность наша теперь может быть только номинальной, но мы все-таки имеем работу… Искушаем классных дам, подталкиваем юнцов стихи писать, заставляем пьяных купцов бить зеркала... В политику же, в литературу и в науку мы давно уже не вмешиваемся... Ни рожна мы в этом не смыслим… Многие из нас сотрудничают в «Ребусе», есть даже такие, которые бросили ад и поступили в люди… Эти отставные черти, поступившие в люди, женились на богатых купчихах и отлично теперь живут.

  Антон Чехов, «Беседа пьяного с трезвым чёртом», 1886
  •  

Мы уже сказали выше, что за время отсутствия Полуянова в Заполье было открыто земство. В соседних губерниях земские учреждения действовали уже давно и успели пережить первую горячую пору увлечений, так что запольские земцы уже не увлекались ничем. Да и контингент гласных был почти тот же, что и в думе, с прибавкой нескольких мужиков, писарей и деревенских попов, как о. Макар из Суслона. В Запольском уезде не было ни одного помещика, поэтому земство получило отчасти купеческий характер. Из новых людей выдались сразу Замараев, двоюродный брат Прасковьи Ивановны Голяшкин, повторявший, как эхо, чужие слова, Евграф Огибенин и уже известные дельцы, как Мышников, Штофф и компания. К числу новых людей можно было отнести Стабровского. Его даже выбаллотировали в председатели земской управы, но он великодушно отказался в пользу кандидата, которым был Огибенин. И здесь, как в думе, подавлял всех Мышников, но его влияние в земских делах уже не имело той силы, как в купеческой думе.[14]

  Дмитрий Мамин-Сибиряк, «Хлеб» (часть V, глава VIII), 1895
  •  

У разбойников опустились руки. Они навьючили снова верблюдов, развязали слуг и, не воспользовавшись ничем, отпустили знаменитого певца.
— Мы грабим только купцов и богатых людей, — объяснили они в смущении. — Будет проклят тот человек, который вырвет хоть одно перо из белого крыла лебедя Хантыгая… Твои песни открывают тебе счастливый путь.

  Дмитрий Мамин-Сибиряк, «Лебедь Хантыгая», 1898
  •  

Вот вы, например, мужчина видный, возвышенного роста, хотя и худой. Вы, считается, ежели не дай бог помрёте, что «в ящик сыграли». А который человек торговый, бывшей купеческой гильдии, тот, значит, «приказал долго жить». А если кто чином поменьше, дворник, например, или кто из крестьян, про того говорят ― «перекинулся» или «ноги протянул». Но самые могучие когда помирают, железнодорожные кондуктора или из начальства кто, то считается, что «дуба дают». Так про них и говорят: «А наш-то, слышали, дуба дал»…[15]

  Илья Ильф, Евгений Петров, «Двенадцать стульев», 1927 г.
  •  

Видишь ты, ― мажордом о ней докладывает. В золоченой карете приехала! Муж у царя в милости… (Муж ее приходился князю Романову двоюродным племянником.) Отцу дьявол помог, вылез в купчины, теперь, говорят, ему отдана вся поставка на войско. Мажордом раскрыл дверь (по-старинному ― низенькую и узкую), зашуршало розово-желтое платье. Ныряя голыми плечами, закинув равнодушное красивое лицо, опустив ресницы, вошла боярыня Волкова.[16]

  Алексей Толстой, «Петр Первый» (книга вторая), 1933
  •  

― Как ваша торговля идет. Как ваши воображаемые магазины процветают? Много ли в них приказчиков? И как относительно рекламы? Какие вы корабли нагружаете.Торговец ― это звучит гордо. Купец ― это лицо почетное в государстве. Какой чин вы получили? Отчего я не вижу на вашей шее медали? Какие благотворительные учреждения вы открыли? Анфертьев молчал.
― Да, ― наконец, сказал он, ― торговля теперь не почтенное занятие, а нечто вроде шинкарства: поймают, ― по шее накладут. А в прежнее время я бы, пожалуй, действительно, торговлю расширил необычайно. Уж я бы нашел, чем торговать.[17]

  Константин Вагинов, «Гарпагониада», 1934
  •  

Вам нужна этакая, чорт вас дери, чистоплюйская гордость… не вы, дескать, чистили сортиры старых гнойников… Вы, конечно… вы говорили, что купец ― это сволочь, что царьдурак, что генералы ― старое рванье… Зачем вы это говорили? Я вас спрашиваю, ― голос Чекалина стал снова скрипуч и резок, ― я вас спрашиваю ― зачем вы это говорили?.. Что, вы думали, купец отдаст вам свои капиталы, царь ― свою власть, генералы ― свои ордена, так, за здорово живешь, без драки, без боя, без выбитых зубов с обеих сторон? Что по дороге к той человеческой жизни, к которой вы, вы звали массы, никакая сволочь вам в горло не вцепится?[18]

  Иван Солоневич. «Россия в концлагере», 1935
  •  

Над сундуком висели два неродных портрета, тщательно и прекрасно написанных масляной краской. На одном был купец, бородатый, с глазами как незабудки, скатерть кружевная, на которой лежала купцова рука с перстнем, а на другом ― его жена в зелёном платье. Позади купца было растение рододендрон, а позади жены ― бордовая штора. <...>
И стал разглядывать народные масляные портреты купцовой жены с бордовой занавеской и купца с рододендроном. А потом вдруг осведомился, а что, мол, это за растение в горшке, на что получил незадумчивый ответ ― дескать, это рододендрон.[19]

  Михаил Анчаров, «Самшитовый лес», 1979
  •  

На следующий месяц доносят купцу: в глыбе кварца самородок найден, поболе кошачьей головы и на голову льва похожий. Тогда распорядился как-то секретно купец ― и не вынесли из шахты тот самородок, с почестью где-то похоронили… С тех пор истощилась шахта начисто, кварц и тот не попадается, а все же вот находятся люди, желающие поискать пропажу… Случилось все это в начале семнадцатого года, а уже в двадцатом не осталось у купца ни одного сына, а жена решилась умом.[20]

  Андрей Лазарчук, «Все, способные держать оружие..., 1995
  •  

Бедржих бросил им несколько медяков, для видимости и прикрытия: они вступали в город как купцы, а среди купцов существовала мода на милостыню, пожертвования и тому подобный выпендрёж.

  Анджей Сапковский, «Свет вечный» 2006

Купец в стихахПравить

  •  

Однообразно дни ведет
Якутска житель одичалый;
Лишь раз иль дважды в круглый год,
С толпой преступников усталой,
Дружина воинов придет;
Иль за якутскими мехами,
Из ближних и далеких стран,
Приходит с русскими купцами
В забытый город караван.[21].

  Кондратий Рылеев, «Войнаровский», 1825
  •  

И впрямь, как купчик, в эту пору
Я жил… Я деньгами сорил,
Как миллионщик, и ― кутил
Без устали и без зазору…
Я «безобразие» любил
С младых ногтей. Покаюсь в этом,
Пожалуй, перед целым светом…
Какой-то странник вечный я…
Меня оседлость не прельщает,
Меня минута увлекает…
Ну, хоть минута, да моя![22]

  Аполлон Григорьев, «Вверх по Волге», 1862
  •  

Рассвет на речь ту: «Хитрить не след,
Не День ли, купчик, тебе сосед?
Не я ли прялка?.. Мне в путь пора, ―
Настыла за ночь берез кора…»
И хлопнул дверью… А купчик млад
В избу, как кречет, уходу рад.
Чтобы с жадобным уснуть часок,
Сымает Зорька ему сапог.[23]

  Николай Клюев, «На сивом плёсе гагарий зык...», 1914

ИсточникиПравить

  1. М.В. Ломоносов. Полное собрание сочинений. АН СССР. — М.; Л., 1950—1983 гг. Том 6: Труды по русской истории, общественно-экономическим вопросам и географии. 1747—1765 гг. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952 г.
  2. Ф.П.Врангель, «Путешествие по Сибири и Ледовитому морю». — Л.: Изд-во Главсевморпути, 1948 г.
  3. 3,0 3,1 Гарин-Михайловский Н. Г. Собрание сочинений. Том VI. Рассказы. — СПб.: «Труд», 1908 г.
  4. Гиляровский В.А. Собрание сочинений в 4 томах, Том 4. — Москва, 1999 г.
  5. Бердяев Н.А. «Русская идея». Москва, АСТ, 2007 г.
  6. Одоевский В. Ф. Пёстрые сказки; Сказки дедушки Иринея — М.: Художественная литература, 1993 г.
  7. «Народные русские сказки А. Н. Афанасьева»: В 3 томах — Литературные памятники. — М.: Наука, 1984—1985 г.
  8. Станюкович К. М. Два брата. Василий Иванович. — М.: «Правда», 1990 г.
  9. Успенский Г.И. Собрание сочинений в девяти томах. Том 5. — Москва, ГИХЛ, 1957 г.
  10. Тургенев И.С. «Накануне». «Отцы и дети». — М.: «Художественная литература», 1979 г.
  11. «Александр и Антон Чеховы». Воспоминания. Переписка. — М.: Захаров, 2012 г.
  12. М. Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в двадцати томах. Том 7. — Москва, Художественная литература, 1966 г.
  13. Успенский Г.И. Собрание сочинений в девяти томах. Том 5. — Москва, ГИХЛ, 1957 г.
  14. Мамин-Сибиряк Д.Н. Собрание сочинений в 8 томах. — Москва, «Художественная литература», 1955 г.
  15. Илья Ильф, Евгений Петров. «Двенадцать стульев». — М.: Вагриус, 1997 г.
  16. А.Н.Толстой. «Петр Первый» (роман). ― М.: «Правда», 1974 г.
  17. К.К. Вагинов. «Гарпагониада». ― «Ardis», Ann Harbor, США, 1983 г.
  18. Иван Солоневич. «Россия в концлагере». III Издание. Издательство «Голосъ Россiи», Софiя, 1938 г.
  19. Михаил Анчаров, «Самшитовый лес». — М.: АСТ-Пресс, 1994 г.
  20. Андрей Лазарчук, « Все, способные держать оружие…». — М.: Вагриус, 2000 г.
  21. Кондратий Рылеев, Полное собрание стихотворений. Библиотека поэта. Большая серия. — Л.: Советский писатель, 1971 г.
  22. Аполлон Григорьев. Стихотворения, поэмы, драмы. — Спб., «Академический проект», 2001 г.
  23. Н. Клюев. «Сердце единорога». СПб.: РХГИ, 1999 г.

См. такжеПравить