Николай Михайлович Карамзин

русский историк, писатель, поэт и переводчик
(перенаправлено с «Николай Карамзин»)

Никола́й Миха́йлович Карамзи́н (1 [12] декабря 1766 — 22 мая [3 июня] 1826) — русский историк, прозаик, поэт. Направление в русской литературе 1790—1820-х годов, лидером которого он был, в 1920-х было названо карамзинизмом. Его 12-томная «История государства Российского» — один из первых обобщающих трудов по истории России.

Николай Михайлович Карамзин
Karamzin by Tropinin (1818, Tretyakov gallery).jpg
Wikipedia-logo-v2.svg Статья в Википедии
Wikisource-logo.svg Произведения в Викитеке
Commons-logo.svg Медиафайлы на Викискладе

ЦитатыПравить

  •  

Покойся, милый прах, до радостного утра!

  — эпитафия для дочери знакомой[К 1], 1792

СтатьиПравить

  •  

Никто из древних поэтов не был так часто травестирован, как бедный Виргилий. <…> Те, которые не находили вкуса в важной Энеиде, читали с великою охотою шуточное переложение сей поэмы, и смеялись от всего сердца. <…> Виргилиева истинная Энеида останется в своей цене, несмотря на всех <…> пересмешников. Только надобно, чтобы шутки были в самом деле забавны; иначе они будут несносны для читателей, имеющих вкус. По справедливости можно сказать, что в нашей вывороченной наизнанку Энеиде есть много хороших, и даже в своём роде прекрасных мест.[2]

  «Виргилиева Энеида, вывороченная наизнанку»
  •  

Давно называют свет бурным океаном, но счастлив, кто плывёт с компасом. А это дело воспитания.

  — «Всеобщее обозрение», 1802
  •  

… человек от первой до последней минуты бытия есть существо зависимое. Сердце его образовано чувствовать с другими и наслаждаться их наслаждением. Отделяясь от света, оно иссыхает, подобно растению, лишённому животворных влияний солнца <…> Нет, нет! Человек не создан для всегдашнего уединения и не может переделать себя. Люди оскорбляют, люди должны и утешать его. Яд в свете, антидот там же. Один уязвляет ядовитою стрелою, другой вынимает её из сердца и льёт целительный бальзам на рану.[3]

  — «Мысли об уединении», 1802
  •  

Самое расположение нерв, образованных в человеке по климату, привязывает нас к родине. <…> Всякое растение имеет более силы в своём климате: закон природы и для человека не изменяется.
<…> Любовь к собственному благу производит в нас любовь к отечеству, а личное самолюбие — гордость народную, которая служит опорою патриотизма[К 2].
Мы никогда не будем умны чужим умом и славны чужою славою: французские, английские авторы могут обойтись без наших похвал; но русским нужно по крайней мере внимание русских.

  — «О любви к отечеству и народной гордости», 1802
  •  

Патриотизм не должен ослеплять нас; любовь к отечеству есть действие ясного рассудка, а не слепая страсть; и, жалея о тех людях, которые смотрят на вещи только с дурной стороны, не видят никогда хорошего и вечно жалуются, мы не хотим впасть и в другую крайность; не хотим уверять себя, что Россия находится уже на высочайшей степени блага и совершенства.

  — «Приятные виды, надежды и желания нынешнего времени», 1802
  •  

Если бы охота и прилежность могли заменить дарование, кого бы не превзошёл Тредиаковский в стихотворстве и красноречии? Но упрямый Аполлон вечно скрывается за облаком для самозванцев-поэтов и сыплет лучи свои единственно на тех, которые родились с его печатью. Не только дарование, но и самый вкус не приобретается; и самый вкус есть дарование. Учение образует, но не производит автора. Тредиаковский <…> знал древние и новые языки; читал всех лучших авторов и написал множество томов в доказательство, что он… не имел способности писать. <…>
Сумароков ещё сильнее Ломоносова действовал на публику, избрав для себя сферу обширнейшую. Подобно Вольтеру, он хотел блистать во многих родах — и современники называли его нашим Расином, Мольером, Лафонтеном, Буало. Потомство не так думает; но, зная трудность первых опытов и невозможность достигнуть вдруг совершенства, оно с удовольствием находит многие красоты в творениях Сумарокова и не хочет быть строгим критиком его недостатков. Уже фимиам не дымится перед кумиром; но не тронем мраморного подножия; оставим в целости и надпись: Великий Сумароков!.. <…> в трагедиях <…> он старался более описывать чувства, нежели представлять характеры в их эстетической и нравственной истине, <…> называя героев своих именами древних князей русских, не думал соображать свойства, дела и язык их с характером времени.

  — «Пантеон российских авторов», 1802
  •  

… гуляя по цветущим берегам Эльбы и мечтая о нимфах, которых они достойны; пленяясь одушевлённою кистию Корреджио, Рубенса, Веронеза и собирая в их картинах милые черты для своей «Душенька», которая уже занимала его воображение, Богданович в то же время описывал конституцию Германии и соглашал удовольствия человека светского, любителя искусств, поэта с должностию учёного дипломата.[4]

  — «О впечатлениях и жизни поэта», 1803
  •  

ум без знания есть сидень.[5]

  — «Письмо сельского жителя», 1803

Записка о древней и новой России в её политическом и гражданском отношенияхПравить

Составлена для Александра I в марте 1811, впервые опубликована в 1914.
  •  

Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России.

  •  

… хваля усердно Екатерину за превосходные качества её души, невольно вспоминаем её слабости и краснеем за человечество.[6]

  •  

Государству для его безопасности нужно не только физическое, но и нравственное могущество.

  •  

… сколько изобретено новых мест, сколько чиновников ненужных! Здесь три генерала стерегут туфли Петра Великого; там один человек берёт из пяти мест жалование; всякому — столовые деньги; множество пенсий излишних; дают взаймы без отдачи и кому — богатейшим людям! Обманывают государя проектами, заведениями на бумаге, чтобы грабить казну… Непрестанно на государственное иждивение ездят инспекторы, сенаторы, чиновники, не делая ни малейшей пользы своими объездами; всё требуют от императора домов — и покупают оные двойною ценой из сумм государственных, будто бы для общей, а в самом деле для частной выгоды и проч., и проч. <…> Мало остановить некоторые казённые строения и работы, — <…> надобно бояться всяких новых штатов, уменьшить число тунеядцев на жалованье.[7]

Художественная прозаПравить

  •  

Пусть Виргилии прославляют Августов! Пусть красноречивые льстецы хвалят великодушие знатных! Я хочу хвалить Фрола Силина, простого поселянина, и хвала моя будет состоять в описании дел его, мне известных. <…>
Бедные из других жительств приходили к нему и просили хлеба. Добрый Фрол называл их братьями своими, и ни одному не отказывал: «Скоро мы раздадим весь хлеб свой» — говорила ему жена. «Бог велит давать просящим» — отвечал он. Небо услышало молитву бедных и благословило следующий год плодородием. Поселяне, одолженные Фролом Силиным, являлись к своему благотворителю и отдавали ему то количество хлеба, которое у него взяли, и ещё с лихвою. <…> «Мне ничего не надобно» — отвечал Фрол: — «у меня много нового хлеба. Благодарите Бога: не я, — Он помог вам в нужде. <…> Нет, братцы, <…> я не возьму вашего хлеба; а когда у вас есть лишний, так раздайте его тем, которые в прошлую осень не могли обсеять полей своих и теперь нуждаются <…>» — «Хорошо, (сказали тронутые поселяне, проливая слёзы), хорошо. Будь по-твоему! Мы раздадим этот хлеб нищим и скажем, чтоб они вместе с нами молились за тебя Богу. Дети наши будут также за тебя молиться». — Фрол вместе с ними плакал и смотрел на небо: что́ он там видел — ему, а не мне известно.
В одной соседней деревне сгорело четырнадцать дворов: Фрол Силин послал на каждый двор по два рубля денег и по косе.
Через несколько времени после того, сгорела другая деревня. Поселяне, лишённые почти всего имущества своего, прибегнули к известному великодушию Фрола Силина. На тот раз не было у него денег. «У меня есть лишняя лошадь», сказал он: «возьмите и продайте её».
На имя господина своего купил он двух девок, выпросил им отпускные, содержал их как дочерей своих, и выдал замуж с хороним приданым.[8]

  «Фрол Силин, благодетельный человек», 1791
  •  

В цветущей Андалузии — там, где шумят гордые пальмы, где благоухают миртовые рощи, где величественный Гвадальквивир катит медленно свои воды, где возвышается розмарином увенчанная Сиерра-Морена, — там увидел я прекрасную, когда она в унынии, в горести стояла подле Алонзова памятника, опершись на него лилейною рукою своею; луч утреннего солнца позлащал белую урну и возвышал трогательные прелести нежной Эльвиры; её русые волосы, рассыпаясь по плечам, падали на чёрный мрамор.
Эльвира любила юного Алонза, Алонзо любил Эльвиру и скоро надеялся быть супругом её, но корабль, на котором плыл он, <…> погиб в волнах моря. Сия ужасная весть сразила Эльвиру. Жизнь её была в опасности… Наконец отчаяние превратилось в тихую скорбь и томность. Она соорудила мраморный памятник любимцу души своей и каждый день орошала его жаркими слезами.

  «Сиерра-Моррена», 1793
  •  

Народы дикие любят независимость, народы мудрые любят порядок, а нет порядка без власти самодержавной.

  «Марфа-посадница, или покорение Новагорода», 1802

ПоэзияПравить

[9]
  •  

Там урну хладную с любовью осеняют
Топо́ль высокий, бледный тис,
И ты, друг мёртвых, кипарис!

  — «Кто ж милых не терял? Оставь холодный свет…», 1791
  •  

Мучительно плениться,
Быть страстным одному!
Насильно полюбиться
Не можно никому. <…>

Я плакал, ты смеялась,
Шутила надо мной, —
Моею забавлялась
Сердечною тоской!

  — «Прости», 1792
  •  

Богини милые! благословите сей
Свободный плод моих часов уединённых <…>.
С улыбкою любви, небесные, примите,
Что вам дарит любовь; улыбкой освятите
Сплетённый мной венок из белых тубероз,
Из свежих ландышей, из юных алых роз:
Для вас одних сплетён он чистою рукою.

  — «Приношение грациям», 1793
  •  

Законы осуждают
Предмет моей любви;
Но кто, о сердце, может
Противиться тебе?

  — «Законы осуждают…» (из повести «Остров Борнгольм», 1794
  •  

Мы не греки и не римляне. <…>
Нам другие сказки надобны. <…>

Ах! не всё нам реки слезные
лить о бедствиях существенных!
На минуту позабудемся
в чародействе сладких вымыслов!

  — «Илья Муромец. Богатырская сказка», 1794
  •  

В лесах унылых и дремучих
Бывает краше анемон,
Когда украдкой выдет он
Один среди песков сыпучих…

  — «Послание к Александру Алексеевичу Плещееву», 1794
  •  

От сердца чистого смеётся
(Смеяться, право, не грешно!)
Над всем, что кажется смешно.

  — там же
  •  

Подобно как в саду, где роза с нежным крином,
Нарцисс и анемон, аврикула с ясмином
И тысячи цветов
Пестреют на брегу кристальных ручейков,
Не знаешь, что хвалить, над чем остановиться,
На что смотреть, чему дивиться, —
Так я теряюсь в красотах
Прелестных ваших душ. <…>

Что истина своей рукою
Напишет над моей могилой? Он любил:
Он нежной женщины нежнейшим другом был!

  — «Послание к женщинам», 1795
  •  

Когда ж с сердечною слезою
Поэт дрожащею рукою
Снимает с слабостей покров,
Являя гибель заблуждений,
Ведущих к бездне преступлений,
Змею под прелестью цветов, —
Я в духе с ним изнемогаю…
Ах! кто из нас страстей не раб?
Смотрю на небо и взываю:
«Спаси, спаси меня! я слаб!»

  — «Дарования», 1796
  •  

Ничто не ново под луною:
Что есть, то было, будет ввек.
И прежде кровь лилась рекою,
И прежде плакал человек…

  — «Опытная Соломонова мудрость или Мысли, выбранные из Экклезиаста»[К 3], 1796

Автор=«Послание к женщинам», 1796}}

  •  

Сказать ли правду?… Я лишился
(Увы!) способности грешить!

  — «Исправление», 1797
  •  

Кто же бабочкой летает
С василька на василёк,
Тот любви ещё не знает;
Кто любил, тот любит ввек.

  — «Куплеты из одной сельской комедии, игранной благородными любителями театра», 1800
  •  

Страсть нежных, кротких душ, судьбою угнетённых.
Несчастных счастие и сладость огорчённых!
О Меланхолия! ты им милее всех
Искусственных забав и ветреных утех.
Сравнится ль что-нибудь с твоею красотою,
С твоей улыбкою и с тихою слезою?
Ты первый скорби врач, ты первый сердца друг:
Тебе оно свои печали поверяет;
Но, утешаясь, их ещё не забывает.
Когда, освободясь от ига тяжких мук,
Несчастный отдохнет в душе своей унылой,
С любовию ему ты руку подаёшь
И лучше радости, для горестных немилой,
Ласкаешься к нему и в грудь отраду льёшь
С печальной кротостью и с видом умиленья.
О Меланхолия! нежнейший перелив
От скорби и тоски к утехам наслажденья!

  — «Меланхолия (Подражание Делилю)», 1800
  •  

Глупец считает всех друзьями,
И мнит: «Меня ли не любить

  — «Гимн глупцам», 1802
  •  

Смотрю на небо: там цветы
В прелестных радугах играют;
Златые, яркие черты
Одна другую пресекают
И вдруг, в пространствах высоты,
Сливаются с ночным мерцаньем…
Не можно ль с северным сияньем
Сравнять сей жизни красоты?..
Оно угасло — но блистает
Ещё Полярная звезда,
Так Добродетель никогда
Во мраке нас не оставляет!..

  — «К добродетели», 1802
  •  

Гони природу в дверь: она влетит в окно![К 4]

  — из очерка «Чувствительный и холодный. Два характера», 1803

ПисьмаПравить

  •  

… ничего или почти ничего не пишу <…>. Однако ж всё сбираюсь. <…> Только ценсура, как чёрный медведь, стоит на дороге; к самым безделицам придираются. Я, кажется, и сам могу знать, что позволено и чего не должно позволять; досадно, когда в безгрешном находят грешное.

  И. И. Дмитриеву, 18 августа 1798
  •  

Над здешним поэтом Пушкиным, если не туча, то по крайней мере облако, и громоносное: <…> служа под знаменем Либералистов, он написал и распустил стихи на вольность, эпиграммы на властителей и проч., и проч. Это узнала полиция etc. Опасаются следствий.

  — И. И. Дмитриеву, 19 апреля 1820
  •  

… ты, по моему мнению, не отдаёшь справедливости таланту или поэмке молодого Пушкина, сравнивая её с «Энеидою» Осипова: в ней есть живость, легкость, остроумие, вкус; только нет искусного расположения частей, нет или мало интереса; всё смётано на живую нитку.[12]

  — И. И. Дмитриеву, 7 июня 1820
  •  

Охота вам вольтерствовать и щёлкать в каменную стену: ценсура не пропустит на то и хорошего, и весьма хорошего <…>. Я дерзнул вымарать и деспота <…>. Это всё сказано и пересказано. Будьте великодушны и притупите жало, останьтесь при одном остроумии.

  П. А. Вяземскому, 29 декабря 1821

По воспоминаниям современниковПравить

  •  

Те, которые у нас более прочих вопиют против самодержавия, носят его в крови и в лимфе.[11]

  Пётр Вяземский, записная книжка, около 1817
  •  

В 1819 году, в зимний вечер <…> разговор обратился на русские песни и сказки, и Карамзин <…> примолвил:
— Я давно уже имел намерение собрать и издать лучшие русские песни, если возможно, расположив хронологическим порядком, и присоединить к ним исторические и эстетические замечания. Другие занятия отвлекли меня от сего предприятия, но я не отказался от него. Я не доволен всеми нашими собраниями, в которых нет ни выбора, ни порядка!

  Фаддей Булгарин, «Встреча с Карамзиным», 1843
  •  

Если у нас была бы свобода книгопечатания, то я с женой и детьми уехал бы в Константинополь.[13][14][11]

  — слова А. С. Пушкину

Статьи о произведенияхПравить

О КарамзинеПравить

О произведенияхПравить

  •  

Теперь «Бедную Лизу» и «Марфу Посадницу» можно читать не для эстетического наслаждения, а как исторический памятник литературы чуждой нам эпохи; теперь на них смотрят с тем же чувством, как смотрят на портреты дедушек и бабушек, наслаждаясь добродушным выражением их лиц и оригинальностью их старинного костюма… Пусть укажут нам старцы хоть на одну статью Карамзина, которая могла бы теперь возбудить другой интерес…

  Виссарион Белинский, рецензия на «Сочинения Константина Масальского», март 1845

КомментарииПравить

  1. Была популярна в России XIX века[1].
  2. Парафраз французских просветителей.
  3. Переложение поэмы Вольтера «Извлечения из Экклезиаста» (Précis de l’Ecclésiaste, 1759), где в 1-й строке: «… не ново на земле»[10].
  4. Вольный перевод заключительных строк басни Лафонтена «Кошка, превращённая в женщину»[11].

ПримечанияПравить

  1. Н. И. Якушин. Примечания // Помяловский Н. Г. Избранное. — М.: Советская Россия, 1980.
  2. Московский журнал. — 1792. — Ч. 6. — Кн. 2 (май). — С. 204.
  3. Потапова Г. Е. «В буре споров, в вихре критик…» // Пушкин в прижизненной критике, 1820—1827. — СПб: Государственный пушкинский театральный центр, 1996. — С. 18.
  4. Р. Хьюз. Примечания // В. Ф. Ходасевич. Пушкин и поэты его времени: в 3 томах. Т. 2. — Berkeley Slavic Specialties, Oakland, California, 2001. — С. 508.
  5. Слово о науке. Афоризмы. Изречения. Литературные цитаты. Книга вторая / составитель Е. С. Лихтенштейн. — М.: Знание, 1981. — С. 100.
  6. Екатерина Великая // Мысли, афоризмы и шутки знаменитых женщин (изд. 6-е, дополненное) / составитель К. В. Душенко. — М.: Эксмо, 2004.
  7. Коллектив авторов СПбГУ. Управленческая элита Российской Империи (1802-1917) / Под ред. Н. Ю. Семёнова. — С-Пб.: Лики России, 2008. — С. 12. — 696 с.
  8. Степанов В. П. Повесть Карамзина «Фрол Силин» // XVIII век. — Л., 1969. — Сб. 8. — С. 229-244.
  9. Н. М. Карамзин. Полное собрание стихотворений. — Л.: Советский писатель, 1966. — (Библиотека поэта. Большая серия.)
  10. Большой словарь цитат и крылатых выражений / составитель К. В. Душенко. — М.: Эксмо, 2011.
  11. 1 2 3 Карамзин, Николай Михайлович // Цитаты из русской литературы / составитель К. В. Душенко. — М.: Эксмо, 2005.
  12. О. Н. Золотова. Примечания к рец. А. Ф. Воейкова // Пушкин в прижизненной критике, 1820—1827. — СПб.: Государственный Пушкинский театральный центр, 1996. — С. 352.
  13. А. С. Пушкин, «Опыт отражения некоторых не-литературных обвинений», 1830.
  14. Ю. Г. Оксман. Примечания // А. С. Пушкин. Собр. соч. в 10 томах. Т. 6. — М.: ГИХЛ, 1962.

СсылкиПравить