Открыть главное меню

Переделкино

дачный посёлок, не имеющий статуса населённого пункта, расположенный на территории поселения Внуковское Новомосковского административного округа Москвы
Типовой писательский домик в Переделкино

Переде́лкино — дачный посёлок, расположенный у границы Новой Москвы, рядом с платформами Переделкино и Мичуринец. С 1988 года имеет статус историко-культурного заповедника. В первую очередь Переделкино известно как посёлок писателей, организованный в 1934 году по совету Максима Горького как часть хозяйства Литфонда СССР. В первые годы существования посёлка было построено полсотни двухэтажных деревянных дач по немецким проектам. Первыми обитателями переделкинских дач стали Корней Чуковский, Александр Серафимович, Леонид Леонов, Лев Каменев, Исаак Бабель, Илья Эренбург, Борис Пильняк, Всеволод Иванов, Лев Кассиль, Борис Пастернак, Константин Федин, а также Ильф и Петров. После войны посёлок разросся и число его жителей пополнили Вениамин Каверин, Николай Заболоцкий, Валентин Катаев, Александр Фадеев, Константин Симонов, а позднее — Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Булат Окуджава, Белла Ахмадулина, Александр Межиров, Римма Казакова и многие другие классики советской литературы.

Первоначально дачный посёлок, получивший название Переделкино, образовался после прокладки железной дороги в 1899 году возле платформы «16-я верста». До 1917 года там находился государственный туберкулёзный диспансер, а позднее — санаторий для старых большевиков. Но само по себе историческое название «Переделкино» известно с XVII века. Неподалёку на реке Сетунь находилась небольшая судоремонтная верфь, где происходило подновление и «переделка» речных судов.

Переделкино в прозеПравить

  •  

Сегодня приподнялась и долго смотрела в окно. ― Очень хочется на воздух. Чуть только мне станет лучше ― поедем за город, к деревьям. Я сказала, что повезу её в Переделкино. ― И туда, конечно, я давно хотела побывать в Библиотеке. Но о чем я мечтаю ― это о Коломенском. Я там никогда не была.[1]

  Лидия Чуковская, «Памяти Тамары Григорьевны Габбе», 1960
  •  

1939. Лето. Я приехала из Ленинграда в Москву хлопотать о Мите. Такси в Переделкино, где никогда не была. Адрес: «Городок писателей, дача Чуковского ― сначала шоссе, потом что-то такое направо, налево». В Городке таксист свернул не туда, запутался, приметы не совпадали ― непредуказанное поле ― и ни одного пешехода. Первый человек, который попался мне на глаза, стоял на корточках за дачным забором: коричневый, голый до пояса, весь обожженный солнцем; он полол гряды на пологом, пустом, выжженном солнцем участке. Шофёр притормозил, и я через опущенное стекло спросила, где дача Чуковского. Он выпрямился, отряхивая землю с колен и ладоней, и, прежде чем объяснить нам дорогу, с таким жадным любопытством оглядел машину, шофера и меня, будто впервые в жизни увидал автомобиль, таксиста и женщину. Гудя, объяснил. Потом бурно: «Вы, наверное, Лидия Корнеевна?» ― «Да», ― сказала я. Поблагодарив, я велела шоферу ехать и только тогда, когда мы уже снова пересекли шоссе, догадалась: «Это был Пастернак! Явление природы, первобытность».[2]

  Лидия Чуковская, «Борис Пастернак. Первая встреча», 1962
  •  

31 мая 1960. Переделкино. Борис Леонидович скончался вчера вечером. Мне сказала об этом наша Марина: позвонила утром с дачи в город. Деду они не говорят, ждут меня. Я поехала. В Переделкино, где уже нет Пастернака. В Переделкино, которое будет носить его имя.[2]

  Лидия Чуковская, «Борис Пастернак. Первая встреча», 1962
  •  

В Москву мы ездили довольно часто, иногда даже бывали на дачах у своих знакомых. Были у Пастернака в Переделкине. Он сказал: «Зина, кажется, печёт пироги», ― и пошёл справиться вниз, но вернулся печальный ― к Зине нас не допустили... Через несколько лет она мне сказала по телефону, когда, приехав из Ташкента, я позвонила Борису Леонидовичу: «Только, пожалуйста, не приезжайте в Переделкино»... С тех пор я никогда не звонила, а он иногда, встретив меня возле дома на Лаврушинском, где я подолгу жила у Василисы Шкловской, забегал ко мне. Он ― единственный человек, который пришёл ко мне, узнав о смерти О. М. В день, когда в последний раз мы были с О. M. y него в Переделкине, он пошёл провожать нас на станцию, и мы долго разговаривали на платформе, пропуская один поезд за другим.[3]

  Надежда Мандельштам, Воспоминания (часть вторая), 1970
  •  

Переделкино. Опять мы вдвоем, как бывало в Куоккале, идем по дороге ― не по куоккальской ровной Большой Дороге, а по переделкинскому, забирающему вверх шоссе. Траурный день: день смерти моей матери, скончавшейся в 1955 году. Это, пожалуй, самая тяжкая утрата в его жизни. <...> Переделкино заставило его до некоторой степени примириться с телефоном. Все дела его, все издательства, все хлопоты были в Москве. Без телефона не обойдешься. Особенно в самые последние годы, когда ездить в Москву он перестал совсем.[4]

  Лидия Чуковская, «Памяти детства: Мой отец – Корней Чуковский», 1971
  •  

6 марта. Солнечный день с легким морозом. Едем с Ли в Переделкино. Обычный переделкинский «винегрет»: прелестно изукрашенная патриаршья церковь, рядом дом старых большевиков и их кладбище с ровными рядами одинаковых могил, тут же три сосны над Борисом Леонидовичем Пастернаком и два одинаковых куста над Корнеем Чуковским и его женой. К этим могилам постоянный поток посетителей.[5]

  Марк Поповский, «Семидесятые. Записки максималиста», 1971
  •  

8/Х 64. Переделкино. Вернулась ― после третьей ― вторая ахматовская осень: тепло, синее небо, пышные, сквозные леса. Это было так явственно, так прекрасно, что я ехала по шоссе в Переделкино с редким светом в душе, будто и меня осенило золотом и синевой. Приехав, по листьям, под синим небом, помчалась в Дом Творчества к Оксману, узнать, не прочитал ли он уже мою рукопись?[2]

  Лидия Чуковская, «Иосиф Бродский», 1972
  •  

И больница по блату. И муки продлили по блату. И очередь в крематорий по блату. И могила в Переделкино по блату. О, Эта тварь Ка существует теперь в трех лицах… А может быть, их гораздо больше…[6]

  Вадим Сидур, «Памятник современному состоянию», 1974
  •  

Общего с Надеждой Яковлевной презрения к ничтожеству Финского залива Анна Ахматова отнюдь не испытывала. Он не заменил ей, конечно, Чёрное море, воспетое в ее первой поэме, но она (не «мы», а она, Анна Ахматова, петербуржанка, ленинградка) полюбила комаровские сосны, и залив, и Приморское шоссе, по которому в сторону Выборга ее возили на автомобиле друзья, и свою крошечную дачу, которую называла «будкой», ― где хозяйничали, по очереди дежуря возле нее, москвичи и ленинградцы, ― и правильно поступил Л.Н. Гумилев, похоронив мать в том месте, где, по словам Надежды Яковлевны, «искусственно, вернее насильственно, оторванные от всего, что нам было дорого и близко», «мы остановились с Ахматовой на минутку». Теперь Ахматова там навсегда, и берег Финского залива навсегда стал ахматовским. В этом месте и об этом месте за десять лет Ахматовой написано столько стихов, что я уверена: оно обречено ее имени посмертно и навечно, как Переделкино обречено Пастернаку.[7]

  Лидия Чуковская, «Дом поэта» (фрагменты книги), 1976
  •  

О, какое это любимое и несчастное место ― это Переделкино! Ни поле, ни река, ни благоухание сирени, ни сосны ― ничто не спасает здесь от злобы и глупости. Стоит только выйти из сада на дорогу ― и уж непременно встретишься со зловонною ложью. «Иль в Булгарина наступишь…» <...>
Но пока что настает день похорон Константина Богатырева. Переделкино. Опять Переделкино! Та же кладбищенская гора, увенчанная соснами над могилой Пастернака. Но как с тех пор ― с 1960 года! ― она горестно обогатилась могилами.[8]

  Лидия Чуковская, «Процесс исключения (Очерк литературных нравов)», 1978
  •  

Аверинцев составляет записку в ЦК о будущем устроении, «вернее, о нынешнем нестроении» нашей культурной жизни; хотя, собственно, вовсе, вовсе не оптимист и ждет скорее всего бунта и погромов, «причем Переделкино придут громить прежде всего».[9]

  Владимир Бибихин, «Сергей Сергеевич Аверинцев», 1987
  •  

От обсаженной соснами дороги мы сворачивали влево на тропинку, спускались с горы, по лавам перебирались через малую речушку Сетунь и через пару сотен шагов подходили к деревянному, обшитому досками, покрашенному светлой желтовато-зеленой краской дому. Благодаря балясинам террасы издали тот дом напоминал старинный помещичий с колоннами. Рядом стоял домик поменьше, а сзади, за палисадниками, виднелись еще два или три дома. Таков был поселок, не имевший даже названия. А вокруг него раскинулся сплошной лесберезовый и еловый с грибами, с тетеревами и разными пташками; зайдя немного поглубже, однажды я там наткнулся на барсучий городок. Но как же все там переменилось за пятьдесят с лишним лет! Прежняя платформа 17-я верста теперь называется Переделкино, нарядные электрички, истошно гудя, проносятся одна за другою. Бывшее имение Боде Колычевых теперь обнесено высоким каменным забором, тот вычурный, в псевдорусском стиле дом заново реконструирован, превращен в боярский терем. Это летняя резиденция самого патриарха Московского и всея Руси. Прежняя скромная церковь восстановлена под старинную. Она действующая; мелодичный, столь редкий в нашей стране колокольный звон призывает верующих, которые приезжают сюда на электричке со всей округи. Былое сельское кладбище теперь разрослось, спустилось к берегу Сетуни. Сюда, на могилу последнего великого поэта России Бориса Пастернака, постоянно приносят цветы. Прежний густой лес разделен на участки. Это нынешний дачный поселок Переделкино, дачи принадлежат советским писателям ― классикам и литературным главнюкам. В трехстах шагах от дома, в котором когда-то жили Осоргины, расположен участок Дома творчества Союза писателей. Между березами стоит большой каменный, с колоннами, в стиле советского Empire дом, окруженный несколькими нарядными двухэтажными коттеджами. Там более сотни писателей живут по путевкам, беседуют между собой, смотрят кинофильмы и телевизор, выпивают, играют в шахматы, в карты и в бильярд, гуляют и, между прочим, пишут произведения, бездарные и талантливые. А их жены, все больше толстые, также гуляют и также беседуют между собой ― в холле, в коридорах и по дорожкам и перемывают косточки тем писателям, которые согрешили против седьмой заповеди...

  Сергей Голицын, «Записки уцелевшего», 1989
  •  

И тут у Чуковского сделался такой вид, как у царя джунглей, львиный вид. И я окончательно увидел, с кем имею дело. Передо мной был действительный Царь джунглей, и джунгли эти назывались Переделкино ― дачный городок писателей. Невиданные сверхсплетения времени и судьбы окружали Корнея Ивановича, а уж он-то был Царь этих джунглей, и если выходил пройтись ― Лев в валенках, ― ему приветливо махали палками. И я возгордился, что однажды ― зимой 1966 года ― случайно оказался спутником льва ― Царя переделкинских джунглей. [10]

  Юрий Коваль, «Слушай, дерево», 1993
  •  

Переделкино. Ужасно много старух и почему-то на костылях или с палками (и у всех повреждена шейка бедра ― это сейчас модно). И мужчины все с одинаковыми лысинами ― ото лба и сзади в 3-х сантиметрах бахромка волос, отличаются только по цвету ― рыжие, седые, серые. Ну а в общем все одно и то же.[11]

  Татьяна Луговская, «Как знаю, как помню, как умею: Воспоминания, письма, дневники», 1994
  •  

«Не просто поэт, а великий поэт, ― сурово насупилась Джейн, сама как бы слегка из потемкинской эпохи с ее голубоватой волнистой укладкой. ― Он жил в маленьком городе Переделкино». Неожиданно название «маленького города» было произнесено почти по-русски. «Пастернак!» ― тогда воскликнула Палмер, и Аркадий Грубианов гулко захохотал, чуть не сорвался.[12]

  Василий Аксёнов, «Негатив положительного героя», 1996
  •  

Не знаю, как для кого, но для меня Переделкино ― это прежде всего место, где жил Пастернак. Может быть, отчасти из-за поразительной топографической точности его стихов, в которых и водокачка, и ручей, и мостик, и чуть ли не железнодорожное расписание («а я шел на шесть сорок пять»), и переделкинское кладбище («я вижу из передней в окно, как всякий год, своей поры последней отсроченный приход»). Как-то ранней весной я подошел к этому кладбищу и хотел подняться к его могиле прямо с шоссе, но между оградками было слишком тесно и еще не высохла густая грязь. Во многих оградках шла та спокойная, неторопливая кладбищенская работа, где уже нет места горю, а лишь легкая печаль витает над житейским трудом.[13]

  Константин Ваншенкин, «Писательский клуб», 1998
  •  

Мне рассказывали, что, когда в Москву приезжал замечательный американский поэт, могучий старик ― фермер Роберт Фрост, его приглашали в гости в писательский кооперативный дом, затем возили в Переделкино или, кажется, в Малеевку, и он спросил:
― Почему ваши писатели любят селиться колониями? В Переделкине жили и живут многие превосходные писатели. Этих имен, будь они рассредоточены, вполне хватило бы, чтобы составить гордость двух десятков поселков и деревень. Здесь им тесно, и они несколько нейтрализуют друг друга. «Ах, ещё и этот?» ― «А такой-то тоже здесь?»[13]

  Константин Ваншенкин, «Начало и конец», 1998
  •  

Видя, что этим путем мне не пробраться, я спросил дорогу у ближней ко мне пары, и сразу несколько человек наперебой принялись объяснять с радостной готовностью. Ими владела явная гордость, что рядом с их родственниками, здесь же, лежит Пастернак. Большинство из них, я убежден, не читали его, но это и не имело значения, ― они уже знали, что можно гордиться. Когда я спустился обратно и, обогнув кладбище, вошел через главный вход, от которого вела сухая аллейка, мне попался бойкий, доброжелательный по виду мужичок. Желая удостовериться, что выбрал направление верно, я спросил, попаду ли так к Пастернаку. Он глянул удивленно и снисходительно: «А то ты не знаешь!..»[13]

  Константин Ваншенкин, «Начало и конец», 1998
  •  

Судя по всему, я и зачат был здесь длинной дачной ночью осенью тридцать девятого — и мне ли не чувствовать дачный поселок Переделкино своей родиной?
Все, кого узнал я в раннем детстве (или чуть-чуть позже), давно ушли, и вот что самое забавное: очень скоро не будет и меня — ребенка, впервые увидевшего литературных людей сквозь штакетник соседских заборов.
Для красного словца, без которого про писателей не расскажешь, я сразу же отчасти и приврал: за войну все заборы между дачами сожгли, и вновь они появились позднее, когда я чуть подрос.
Мое первоначальное представление о Переделкине — территория, не разграниченная ни послевоенным штакетником, ни сплошными заборами впоследствии.[14]

  Александр Нилин, «Станция Переделкино: поверх заборов, роман частной жизни», 2014
  •  

На даче я бывал от раза к разу — и в каждый из приездов замечал перемены в сторону процветания: мебель появилась, купили машину. Родители совершили круиз по Средиземному морю, отец съездил в Швецию.
Переделкинский мир, однако, не перевернулся от неожиданного для всех соседей успеха отца.
В Переделкине нельзя проснуться знаменитым, если не был им до вселения сюда.
Если же нет, то изволь просыпаться знаменитым в течение не одного года — и тогда, может быть (может быть!), старожилы, знаменитые задолго до самого проекта дачного поселка для избранных, примут тебя наконец за своего.[14]

  Александр Нилин, «Станция Переделкино: поверх заборов, роман частной жизни», 2014
  •  

За два или за три года до кончины Валентина Петровича я лежал в писательской клинике, и между больными (и родней писателей, тоже там лечившейся) прошел слух, что умер Катаев. Молва нередко хоронит знаменитых людей прежде, чем они на самом деле умирают.
Я не то чтобы поверил, но мгновенно представил себе пустую, с темными окнами дачу в ночи — и не счищенный с крыши снег, огромный, на больничную подушку похожий сугроб. Я не мог и подумать, что Валентин Петрович Катаев может умереть не в Переделкине — он для меня от нашей дачной местности неотделим.
Переделкино принадлежало Пастернаку, но Катаев принадлежал Переделкину — в нем он, по-моему, перестал быть южанином. <...>
Но в Переделкине, даже если отнять зимы, проведенные им в доме на Лаврушинском, он провел рабочего (подчеркнул бы я) времени больше, чем в Одессе и Москве вместе взятых.
Мне всегда казалось, что любой пейзаж в прозе Катаева пропущен через тот переделкинский пейзаж, что видел он каждый день из окна своего кабинета. И случайно ли “Алмазный мой венец”, где вся жизнь писателя, вся молодость, не в Переделкине проведенная, завершается видом острых силуэтов черных елок на берегу Самаринского пруда, если ничего не путаю (а если и путаю, то все равно, как упорствовал Пастернак, “с ошибкой не расстанусь”).
Я думаю, что и прожил бы он дольше, не начнись у него на даче ремонт — и Катаев был вынут из привычного пейзажа.[14]

  Александр Нилин, «Станция Переделкино: поверх заборов, роман частной жизни», 2014

Переделкино в стихахПравить

  •  

Проглоченные слёзы
Во вздохах темноты,
И зовы паровоза
С шестнадцатой версты.[15]

  Борис Пастернак, «Ложная тревога» (№8 из цикла «Переделкино»), 1941
  •  

Я под Москвою эту зиму,
Но в стужу, снег и буревал
Всегда, когда необходимо,
По делу в городе бывал.[15]

  Борис Пастернак, «На ранних поездах» (№9 из цикла «Переделкино»), 1941
  •  

Она подозревает в тайне,
Что чудесами в решете
Полна зима на даче крайней,
Как у неё на высоте.[15]

  Борис Пастернак, «Зазимки» (№5 из цикла «Переделкино»), 1944
  •  

В Переделкино есть перекресток.
На закате июльского дня
Незадолго до вечной разлуки
Ты в Москву провожала меня.[16]

  Сергей Гандлевский, «Два романса», 1992

ИсточникиПравить

  1. Л.К.Чуковская. «Памяти Тамары Григорьевны Габбе». ― М.: «Знамя» №5, 2001 г.
  2. 2,0 2,1 2,2 Л.К.Чуковская. Из дневника. Воспоминания. ― М.: «Время», 2010 г.
  3. Н. Я. Мандельштам. Воспоминания, часть 2. ― М.: Согласие, 1999 г.
  4. Л.К.Чуковская. «Памяти детства. Мой отец - Корней Чуковский». ― М.: «Время», 2007 г.
  5. Марк Поповский. «Семидесятые. Записки максималиста». — Нью-Йорк: «Новый Журнал» №228, 2002 г.
  6. Вадим Сидур. «Памятник современному состоянию». — М.: Вагриус, 2002 г.
  7. Л.К.Чуковская. «Дом поэта». ― М.: «Время», 2012 г.
  8. Л.К.Чуковская. «Процесс исключения». ― М.: «Время», 2007 г.
  9. В.В.Бибихин. «Сергей Сергеевич Аверинцев». Второе издание. ― М.: Издание Института философии, теологии и истории Св.Фомы, 2006 г.
  10. Юрий Коваль. «Опасайтесь лысых и усатых». ― М.: Книжная палата, 1993 г.
  11. Татьяна Луговская «Как знаю, как помню, как умею: Воспоминания, письма, дневники». — М.: Аграф, 2001 г.
  12. Василий Аксёнов. «Негатив положительного героя». ― М.: «Вагриус», 1996 г.
  13. 13,0 13,1 13,2 Константин Ваншенкин «Писательский клуб». — М.: Вагриус, 1998 г.
  14. 14,0 14,1 14,2 А.П.Нилин «Станция Переделкино: поверх заборов, роман частной жизни». (под. ред. Е.Шубиной). — М.: АСТ, 2015 г.
  15. 15,0 15,1 15,2 Б. Пастернак, Стихотворения и поэмы в двух томах. Библиотека поэта. Большая серия. — Ленинград: Советский писатель, 1990 г.
  16. Гандлевский С.М. Стихотворения. — М.: АСТ; Corpus, 2012 г.

См. такжеПравить