Отягощённые злом, или Сорок лет спустя

роман Аркадия и Бориса Стругацких

«Отягощённые злом, или Сорок лет спустя» — фантастический роман Аркадия и Бориса Стругацких, законченный в марте 1988 года. Процитирован в «канонической» редакции[1].

ЦитатыПравить

ДневникПравить

  •  

Каждый человек — человек, пока он поступками своими не доказал обратного.[2]12 июля

  •  

Пересадить свою доброту в душу ребёнка — это операция столь же редкая, как сто лет назад пересадка сердца. — 14 июля

  •  

Демиург произнёс, не оборачиваясь:
— Все они хирурги или костоправы. Нет из них ни одного терапевта.[3][4]14 июля

  •  

Закон никогда не наказывает ПРЕСТУПНИКА. Наказанию подвергается всего лишь тварь дрожащая — жалкая, перепуганная, раскаивающаяся, нисколько не похожая на того наглого, жестокого, безжалостного мерзавца, который творил насилие много дней назад (и готов будет творить насилие впоследствии, если ему приведётся уйти от возмездия). Что же получается? Преступник как бы ненаказуем. Он либо уже не тот, либо ещё не тот, кого следует судить и наказывать… — 14 июля

  •  

Майор Кроманов принял нас без задержки. <…> Битых полчаса они с Г. А. рассказывали друг другу разные случаи о падениях с лестниц. А также — с трапов, с пандусов и прочих наклонных путепроводов. Потом Г. А. перешёл к делу. — 17 июля. Вечер

  •  

Понимание и милосердие.
Понимание — это рычаг, орудие, прибор, которым учитель пользуется в своей работе.
Милосердие — это этическая позиция учителя в отношении к объекту его работы, способ восприятия.
Там, где присутствует милосердие, — там воспитание. Там, где милосердие отсутствует, — где присутствует все, что угодно, кроме милосердия, — там дрессировка.
Через милосердие происходит воспитание Человека.
В отсутствие милосердия происходит выработка полуфабриката: технарь, работяга, лабух. И, разумеется, береты всех мастей. Машины убийства. Профессионалы.
Замечательно, что в изготовлении полуфабрикатов человечество, безусловно, преуспело. Проще это, что ли? Или времени никогда на воспитание Человека не хватало? Или средств?
Да нет, просто нужды, видимо, не было. — 18 июля (Дополнение к 17-му)

  •  

Господи! Куда подевались все лекции по риторике и по культуре дискуссий? Ираклий Самсонович свидетель: шестеро мартышек, швыряющих друг в друга помётом и банановыми шкурками. — 18 июля. Вечер

  •  

Врач может делить человечество только на больных и здоровых, а больных — только на тяжёлых и лёгких. Никакого другого деления для врача существовать не может. А педагог — это тот же врач. Ты должен лечить от невежества, от дикости чувств, от социального безразличия. Лечить! Всех! А у тебя, я вижу, одно лекарство — гаррота. Воспитанному человеку не нужен ты. Невоспитанный человек не нужен тебе. Чем же ты собираешься заниматься всю свою жизнь? Организацией акций? <…>
Да, воистину: самые убедительные наши победы мы одерживаем над воображаемым противником[2]. — 18 июля. Вечер

  •  

Если он даже ошибается, каждая его ошибка в сто раз значительнее и важнее, чем все ваши правильные решения. — 21 июля

  •  

Незаурядный человек хочет оставить по себе мир иным, нежели тот, в который он явился, — лучшим, обогащённым его собственным творчеством. Для этого он готов пожертвовать большей частью радостей или даже всеми радостями, которыми наслаждается человек заурядный. — 21 июля. Два часа ночи (вариант распространённой мысли)

Рукопись «03»Править

  •  

— … хомо сапиенс — это возможность думать, но не всегда способность думать… — 1

  •  

— А что же касается жизненного существа его, воображаемого отдельно от тела…
— Увольте! Увольте меня от ваших гешефтов! Скажите лучше, что он просит. Цена!
— Я в этом плохо разбираюсь, Ильмаринен. Гарантирую, впрочем, что просьба его вас позабавит. Другое дело — сумеете ли вы её выполнить! — 1

  •  

Телефоны. Их всегда три. Один стоит на моём столике — роскошный, с кнопочным управлением, с запоминающим устройством на двести пятьдесят шесть номеров, с маленьким встроенным экраном и с дисководом для гибких дисков. Он не работает. Второй присобачен к стене позади моего рабочего стола. Это обыкновенный таксофон, можно бросить монетку и позвонить родным и близким, у кого они есть. Можно не звонить. Иногда он разражается отвратительными квакающими звуками. Я снимаю трубку, и Демиург говорит мне что-нибудь, не предназначенное для ушей клиента. Как правило, это распоряжения из ресторанно-отельного репертуара. — 3

  •  

Я, нижеподписавшийся Григорий Григорьевич Быкин, в присутствии свидетеля, названного мною Сергеем Корнеевичем Манохиным, отдаю предъявителю сего в аренду на 99 (девяносто девять) лет, считая с сего 1 августа 19.. года, своё религиозно-мифологическое представление, возникающее на основе олицетворения жизненных процессов моего организма, в обмен на 2999 (две тысячи девятьсот девяносто девять) казначейских билетов трёхрублевого достоинства образца 1961 года. Каковая сумма должна оказаться в моём распоряжении в течение двадцати четырёх часов с момента подписания мною данного акта. — 4

  •  

Очень захотелось быть блестящим, вот что я вам скажу. До смерти надоело числиться вдумчивым и осторожным учёным. <…>
Когда Ганн, Майер и Исикава, независимо друг от друга, пошли публиковать, <…> что эффект «звёздных кладбищ» обнаружить им, видите ли, не удалось, это было ещё полбеды. Все наблюдения шли на пределе точности, и отрицательный результат сам по себе ещё ничего не значил. Но вот когда Сеня Бирюлин рассчитал, как «эффект кладбищ» должен выглядеть на миллиметровых волнах, сам отнаблюдал, ничего на миллиметровых волнах не обнаружил и с некоторым недоумением сообщил об этом на июльском ленинградском симпозиуме, — вот тут я почувствовал себя на сковородке.
Я заново проверил все свои расчёты. Ошибок, слава богу, не было. Но обнаружилось одно место… этакий логический скачочек… К чёрту, к чёрту, не хочу сейчас об этом писать. Даже вспоминать отвратительно, какой ледяной холод я вдруг ощутил в кишках в тот момент, когда понял, что мог ведь и просчитаться… Не просчитался, нет, пока ещё никто не вправе кинуть в меня камень, но видно уже, что стальная цепь логики моей содержит одно звено не металлическое, а так, бублик с маком. (Стыдно признаться, а ведь я за это звено так до сих пор и не решился потянуть как следует. Не могу заставить себя. Трусоват.)
Тогда, в августе, я даже думать на эту тему боялся. Мне только хотелось, как страусу, зажмурить глаза, сунуть голову под подушку — и будь что будет. Разоблачайте. Драконьте. Топчите. Жалейте.
Ведь что более всего срамно? Ведь не то, что ошибся, наврал, напахал, желаемое принял за сущее. Это всё дело житейское, без этого науки не бывает. Другое срамно — что занёсся. Что дырки в лацканах стал проверчивать для золотых медалей, перестал с окружающими разговаривать, принялся вещать. Публично же сожалел (в нетрезвом виде, правда), что по статусу не полагается Нобелевской премии за астрономические открытия! Аспирантика этого несчастного задробил… как бишь его… вот уж и фамилии не помню… А ведь вполне может быть, что он в своей работёнке — детской работёнке, зелёной — вполне справедливо меня поддел. Это тогда, сгоряча, я, кроме глупости да неумелости, ничего в его статейке не углядел, а он как раз, может быть, и ухватился за этот мой бублик с маком, и был это мне первый звоночек, так сказать… — 4

  •  

Дико и нелепо устроен человек. Ну, казалось бы, чем мне тут гордиться? А я горжусь. Удалось мне озадачить Агасфера Лукича. Забегал он у меня, засуетился, заметался. Признался, что такое ему не по плечу, но обещал в ближайшее же время навести справки. — 4

  •  

«Не мир принёс я вам, но меч». Не говорилось этого. «Не мир принёс я вам, но меч…ту о мире», — это больше похоже на истину, так сказано быть могло. Да, конечно, по-арамейски подобная игра слогов невозможна. Но ведь по-арамейски и сказано было не так[5]. — 6

  •  

Заколов Агасфера, ты нарушил волю Учителя, — вроде бы сказано было ему.
Приняв имя Агасфера, ты сам определил себе наказание, — вроде бы сказано было ему.
Отныне и до Страшного суда ты будешь ходить по миру, — сказано было ему.
И будешь ты делать нечто, нечто и нечто, — сказано было ему.
А вот что такое это «нечто», Иоанн так и не понял в ту ночь. — 10

  •  

— Кто вы такой?
— У меня много имён. Меня зовут Гончар, Кузнец, Ткач, Плотник, Гефест, Гу, Ильмаринен, Хнум, Вишвакарман, Птах, Яхве <…>… Достаточно, я полагаю?
— Я не спрашиваю ваше имя. Я спрашиваю, кто вы такой.
— Я гончар, кузнец, плотник, ткач… Неужели мало? Я Демиург, наконец.
— Но вы, я полагаю, человек?
— Конечно! В том числе и человек.
— А ещё кто?
— Вы что — не знаете, кто такой демиург? Так посмотрите в словаре.
— Хорошо. Посмотрю. И давно вы здесь?
— Больше полугода… Хотя… Это же зависит от того, как считать. Послушайте, а вам не всё равно?
— Мне не всё равно. Но если вам трудно ответить, оставим пока этот вопрос. Откуда вы прибыли? <…>
— Да ниоткуда я не прибыл. Я был здесь всегда.
— Вот в этой самой комнате?
— Эта комната была здесь не всегда, майор. А я — всегда. В известном смысле. Причём и здесь, и не только здесь. — 11

  •  

— Лицо заурядное, живопись заурядная… Фамилия у него незаурядная.
— А какая у него фамилия? <…> Да ведь тут только инициалы, мой Птах. «А» и «Эс» латинское…
Адольф Шикльгрубер, — проворчал Демиург. Он уже удалялся к себе во тьму. — Впрочем, вряд ли это имя вам что-нибудь говорит… — 20

  •  

Он из тех знаменитых евреев, которые способны вызвать приступ острого антисемитизма у самого Меира Кахане или даже у теоретика сионизма господина Теодора Герцля. — 23

  •  

Сначала я (впопыхах и сгоряча) вообразил себе, будто оказался секретарём, мажордомом и лакеем Антихриста, явившегося наконец на Землю <…>.
Новая гипотеза сформировалась. Известное лицо из совершенно мифического Антихриста трансформировалось в некоего Космократа, фантастически могущественного, фантастически вездесущего, фантастически надчеловеческого — вообще фантастического, но при этом фантастического научно. Сей Космократ обрушил своё внимание на Землю, имея целью произвести над человечеством некий грандиозный, сами понимаете, эксперимент, суть коего для современного землянина принципиально, сами понимаете, непостижима. И вот собирает он здесь, в этой квартире без номера, людей и людишек, одержимых самыми конкретными идеями, как наилучшим образом ущемить, ущучить, уязвить несчастное человечество. Зачем? А затем, чтобы Космократ в дальнейшем дал бы им всем волю, а сам наблюдал бы интересующие его реакции человечества на все эти ущемления, ущучивания и уязвления. — 24

ЧерновикиПравить

  •  

Свита дьявола — смертные, но бесстрашные как бессмертные. — рабочий дневник, 15 февраля 1985 (Борис Стругацкий процитировал в «Комментариях к пройденному»)

  •  

Демиург — материализованная сила человеческого нетерпеливого стремления кратчайшим путём добиться совершенного социально-психологического устройства, наделенная всемогуществом и по необходимости довольно невежественная. Агасфер-Иоанн — мистическая, непознаваемая компонента Универсума.[6]комментарий Д. Володихина и Г. Прашкевича («Братья Стругацкие», гл. 5:13): «для Стругацких слово «непознаваемая», очевидно, играло основную роль, а «мистическая» — дополняющую, необязательную»

О романеПравить

  •  

… я думаю, будут актуальны ВСЕГДА <…> проблемы, описанные в «Отягощённых злом».

  — Борис Стругацкий, Off-line интервью, 16 марта 2000
  •  

Что побудило Вас затронуть тему христианства, создать своего рода апокриф, пересматривающий житие апостолов? <…>
— Мы попытались реализовать старинную нашу мечту: написать исторический роман. Евангелие было выбрано потому, что книга эта давно уже будоражила наше воображение, а созданный там образ Христа представлялся нам, может быть, самым замечательным из всех образов мировой литературы. Задачи «переосмысления» мы при этом отнюдь перед собой не ставили, но выразить идею «не так всё это было, совсем не так», идею, которая представлялась нам фундаментальной, когда речь идёт об истории, — идею эту выразить нам казалось очень соблазнительным.

  — Борис Стругацкий, Off-line интервью, 29 июня 2000
  •  

Апокриф от одноухого Агасфера Лукича в романе «Отягощённые злом» — пока, вероятно, самая большая творческая неудача писателей. Да и как иначе оценить все эти разухабистые и претенциозные истории о похождениях евангельских героев <…>. Очевидно, что писатели не ставили цель — создать ещё одно из серии «забавных евангелий», однако история псевдо-Иоанна в их романе и по духу и по характерному стилю близка к тому, чтобы занять место именно в этом ряду. <…>
То, что «апокриф» «Отягощённых злом» не идёт ни в какое сравнение с историей Иешуа Га-Ноцри в смысле художественности, оспорить вряд ли кто решится. Вероятно, и сами писатели на это не рассчитывали. Но есть и другое принципиальное отличие. Булгаков вообще не создавал апокрифа, его рассказ о событиях в Ершалаиме не версия событий евангельских и тем более не их рационалистическая трактовка — это литературный вымысел, не оспаривающий традицию, но сохраняющий дистанцию по отношению к ней и благодаря своей непретенциозности в подлинном смысле свободный. <…>
Что же касается «современных» событий, описанных в романе, <…> то интересно, что здесь впервые писатели вполне определённо предложили альтернативный вариант развития своей Утопии. <…> Однако в самом рассказе подлинной новизны не так уж и много. <…> Стругацкие много и охотно цитируют самих себя…

  Вячеслав Сербиненко, «Три века скитаний в мире утопии», 1989
  •  

В рукописи «ОЗ» Стругацкие отважились также на новую версию евангельских событий. Но представленный здесь несколько шокирующий образ Христа, провоцирующего собственную поимку в надежде, что он сделает крест действенной трибуной для провозглашения своих истин, на мой взгляд, решительно уступает концепции Булгакова. Включение этой истории в книгу попросту не представляется до конца оправданным, поскольку её мораль формирует смысл целого произведения не в большей степени, чем это делало бы любое другое обращение к Евангелию.
Если рукопись Манохина является неожиданностью, так как содержит новые (но только в творчестве Стругацких) мотивы, то дневник Мытарина в свою очередь удивляет возвращением братьев к провозглашаемым четверть века ранее футурологическим идеям и к уже архаичному теперь жанровому образцу. При этом идея, на которой строится конструкция реалий, на фоне которых протекает действие, блистательна.
Действительность дневника отвечает на вопрос: каким был бы СССР, жители которого получили бы некоторые демократические свободы? <…>
Не преувеличивая, можно сказать, что Стругацкие сконструировали образ общества, используя множество конституциональных постулатов, провозглашаемых перед окончательным распадом во всей Восточной Европе. (Здесь я вынужден добавить, что авторы, вводя реалии меньшего веса, несколько промахнулись «во времени» — СССР Anno Domini 2033 слишком напоминают США шестидесятых и семидесятых годов с характерными «войнами» хиппи и мотоциклистов, наркотиками и сексуальной революцией.)

  Войцех Кайтох, «Братья Стругацкие», 1992
  •  

… откровенно «перестроечный» роман. Это, пожалуй, самое слабое их произведение. Все иллюзии шестидесятых, опрокинутые в восьмидесятые, аукнулись в этом романе идейной, стилистической, да и чисто сюжетной какофонией. Стало ясно, что советская фантастика — в лице своих единственно достойных представителей — исчерпала возможности жанра.[7]

  Виктор Топоров, «Братья по разуму»
  •  

Сталкер-юродивый, придуманный братьями Стругацкими, поднят Тарковским на невиданную нравственную высоту. Он становится настоящим духовным учителем, прекрасным блаженным, он даже несколько христоморфен. И когда Стругацкие напишут «Отягощённые злом», их жутковатый Демиург-христоморф будет чем-то неуловимым вызывать ассоциации с нервной блистательной игрой артиста Александра Кайдановского <…>. Если искать «художественные влияния», то Кайдановского там окажется больше, чем Булгакова… при том, что и первого, и второго там не столь уж много. <…>
«Отягощённые злом», с их сложной структурой, для большинства почитателей братьев Стругацких оказались каскадом ребусов. <…>
Эта повесть <…> прозвучала — как глава из философского трактата, артистично зачитанная посреди большой драки стенка на стенку…
<…> «Отягощённые злом» близки к булгаковской традиции, но сделаны с помощью художественных средств, самостоятельно выработанных Стругацкими на протяжении тридцати лет творчества. <…> Но фундаментальная разница между Булгаковым и Стругацкими состоит в том, что первый колебался между христианством и гностицизмом, предлагая интеллигенции «духовное евангелие» от беса, а Стругацкие колебались между гностицизмом, как приемлемой смысловой средой для использования некоторых сюжетных ходов, и агностицизмом — ведь какая может быть вера у советского интеллигента? <…>
Скорее Христос из «Отягощённых злом» — это аналог дона Руматы, которого, допустим, вернули в Арканар по прошествии некоторого времени после устроенной им бойни. Румата всматривается в людей и делает вывод: «К лучшему ничего не изменилось. Но что-то делать надо. Не оставлять же их просто так, коснеющими в пакости и совершенно неисправленными». <…>
Манохин — наполненное печалью и сожалением, но, прежде всего, очень правдивое изображение советской интеллигенции. Она (интеллигенция) честно работает. Но она же продается власти, успокаивая совесть тем, что нет полной уверенности в подлости этой власти. Жить как-то надо. <…>
Много ли «угадали» Стругацкие в будущем, улавливая его эманации из второй половины 80-х? На протяжении 90-х могло показаться, что они, по большей части, ошибались: либерализация шибала фонтаном, старые структуры разлетались в пух и прах, Партия сменилась партиями. А ныне… ныне совсем не ясно… Бог весть… Коли «Единая Россия» удержится у власти и начнёт клепать свои «райкомы», «горкомы» и «обкомы», то, выходит, авторы угадали исключительно много. <…>
Не стоит видеть в истории педагогического лицея одно лишь будущее. Это, одновременно, и прошлое. <…> Стругацкие не только мечтали о лучшем будущем, они ещё и предупреждали о возможности повтора свирепого прошлого.

  Дмитрий Володихин, Геннадий Прашкевич, «Братья Стругацкие», 2011

ПримечанияПравить

  1. Аркадий и Борис Стругацкие. Собрание сочинений в 11 томах. Т. 9. 1985-1990 / под ред. С. Бондаренко. — Изд. 2-е, исправленное. — Донецк: Сталкер, 2004. — С. 5-194.
  2. 1 2 Псевдоквазии. Мнимые цитаты, стилизации, подражания // Русская Фантастика, 1997—2009.
  3. Аллюзия на «Все эти люди — шпионы или же сбиры…» («Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя», ч. 3, гл. XXIV).
  4. В. Курильский. Комментарии // Аркадий и Борис Стругацкие. Отягощенные злом. — СПб.: Terra Fantastica, М.: Эксмо, 2006. — (Отцы основатели: Аркадий и Борис Стругацкие).
  5. Канонические Евангелия написаны по-гречески.
  6. Неизвестные Стругацкие. От «Града обреченного» до «Бессильных мира сего»: черновики, рукописи, варианты // Редактор-составитель С. Бондаренко. — Донецк: Сталкер, 2008. — С. 183-208.
  7. Смена (СПб.). — 1993. — 8 апреля (№ 85). — С. 6.
Цитаты из книг и экранизаций братьев Стругацких
Мир Полудня: «Полдень, XXII век» (1961)  · «Попытка к бегству» (1963)  · «Далёкая Радуга» (1963)  · «Трудно быть богом» (1964)  · «Беспокойство» (1965/1990)  · «Обитаемый остров» (1968)  · «Малыш» (1970)  · «Парень из преисподней» (1974)  · «Жук в муравейнике» (1979)  · «Волны гасят ветер» (1984)
Другие повести и романы: «Забытый эксперимент» (1959)  · «Страна багровых туч» (1959)  · «Извне» (1960)  · «Путь на Амальтею» (1960)  · «Стажёры» (1962)  · «Понедельник начинается в субботу» (1964)  · «Хищные вещи века» (1965)  · «Улитка на склоне» (1966/1968)  · «Гадкие лебеди» (1967/1987)  · «Второе нашествие марсиан» (1967)  · «Сказка о Тройке» (1967)  · «Отель «У Погибшего Альпиниста»» (1969)  · «Пикник на обочине» (1971)  · «Град обреченный» (1972/1987)  · «За миллиард лет до конца света» (1976)  · «Повесть о дружбе и недружбе» (1980)  · «Хромая судьба» (1982/1986)  · «Отягощённые злом, или Сорок лет спустя» (1988)
Драматургия: «Туча» (1986)  · «Пять ложек эликсира» (1987)  · «Жиды города Питера, или Невесёлые беседы при свечах» (1990)
С. Ярославцев: «Четвёртое царство»  · «Дни Кракена»  · «Экспедиция в преисподнюю»  · «Дьявол среди людей»
С. Витицкий: «Поиск предназначения, или Двадцать седьмая теорема этики»  · «Бессильные мира сего»
Экранизации: «Отель «У погибшего альпиниста» (1979)  · «Сталкер» (1979)  · «Чародеи» (1982)  · «Дни затмения» (1988)  · «Трудно быть богом» (1989)  · «Искушение Б.» (1990)  · «Гадкие лебеди» (2006)  · «Обитаемый остров» (2008–9)  · «Трудно быть богом» (2013)