Второе нашествие марсиан

сатирическая повесть Аркадия и Бориса Стругацких

«Второе нашествие марсиан. Записки здравомыслящего» — сатирическая фантастическая повесть Аркадия и Бориса Стругацких, написанная в 1966 году. Действие происходит с 1 по 15 июня. Процитирована в «канонической» редакции, исправившей цензуру[1].

ЦитатыПравить

  •  

Одноногий Полифем заявил, что если бы это была война, то уже началась бы мобилизация, а желчный Парал возразил, что, если б это была война, мы бы уже ничего не знали. Не люблю я разговоров о войне и с удовольствием завёл бы разговор о пенсиях, но где уж мне… Полифем положил костыль поперёк стола и спросил, что, собственно, Парал понимает в войнах. «Знаешь ты, например, что такое базука? — грозно спросил он. — Знаешь ты, что такое сидеть в окопе, пасть у тебя забита дерьмом, на тебя прут танки и ты ещё не заметил, что навалил полные штаны?» Парал возразил, что про танки и про полные штаны он ничего не знает и знать не хочет, а вот про атомную войну мы все знаем одинаково. «Ложись ногами к взрыву[К 1] и ползи на ближайшее кладбище[К 2]», — сказал он. «Шпаком ты был, шпаком и умрёшь, — сказал одноногий Полифем. — Атомная война — это война нервов, понял? Они нас, а мы их, и кто первый навалит в штаны, тот и проиграл». Парал только пожал плечами, и Полифем распалился окончательно. «Базуки! — орал он. — Тарзоны! Р-раз — и полные штаны! Верно, Аполлон?» Накричавшись вдоволь, он ударился в воспоминания, как мы с ним отбивали в снегах танковую атаку. Терпеть не могу этих воспоминаний. Сплошные полные штаны. Не знаю, может, так оно все и было, не помню. Да и не люблю к этому возвращаться. А Полифем как был казармой, так и остался. Представления не имею, что же ещё нужно оторвать человеку, чтобы он навсегда перестал быть унтер-офицером. А может быть, все дело в том, что не довелось ему попасть в «котёл», как мне. Или тут в характере дело? — 2 июня

  •  

В общем получается, что господина Лаомедонта истребили за то, что он препятствовал гражданам свободно выделять желудочный сок. — 8 июня

4 июняПравить

  •  

Сумеречный разум моих необразованных сограждан, убаюканный монотонной жизнью, при малейших колебаниях рождает поистине фантастические призраки[2]. Наш мир подобен погруженному в ночной сон курятнику, где стоит лишь нечаянно коснуться пёрышка какой-нибудь пеструшки, дремлющей на шестке, как всё приходит в неописуемое волнение, мечется, кудахчет и разбрасывает помёт во все стороны. А по-моему, жизнь и без того достаточно беспокойна. Всем нам следовало бы беречь свои нервы. Я читал, что слухи опасны для здоровья в гораздо большей степени, чем даже курение. Автор доказывал это с цифрами в руках. Там ещё было написано, что сила воздействия панического слуха прямо пропорциональна невежеству масс <…>. Хотя должен признаться, что даже самые образованные из нас удивительно легко поддаются общему настроению и готовы мчаться куда глаза глядят вместе с обезумевшей толпой.

  •  

Этот Полифем жить не может без патриотизма. Без ноги он жить может, а вот без патриотизма у него не получается.

5 июняПравить

  •  

Все у него были сволочи, и я никак не мог понять, что произошло. В общем, выходило так, что «вся эта сволочь докатилась в своём сволочизме до того, что теперь любая распоследняя сволочь может делать со всей этой сволочью что угодно, и никакая сволочь пальцем не пошевелит, чтобы помешать всей этой сволочи заниматься любым дерьмом». <…>
«Одну минутку, Харон, — сказал я, превозмогая слабость. — Что же теперь будет? Что с нами сделают?» Этот мой единственный вопрос привёл его в неописуемую ярость. Он остановился на пороге, повернулся вполоборота и, как-то болезненно дёргая коленом, прошипел сквозь зубы следующие странные слова: «Хоть бы одна сволочь спросила, что она должна делать. Так нет же, каждая сволочь спрашивает только, что с ней будут делать. Успокойтесь, ваше будет царство небесное на Земле».

  •  

Миртил уверяет (меня!), что никаких марсианцев нет, потому что жизнь на Марсе невозможна, а есть просто новая аграрная политика. Однако выехать из города он готов в любой момент и на всякий случай тоже взял себе мешок семян. В газетах, как и вчера, одна пшеница и желудочный сок. Если так пойдёт дальше, я откажусь от подписки. По радио — тоже пшеница и желудочный сок, я уже не включаю, а смотрю только телевизор, где все как было до путча.

13 июняПравить

  •  

И Харон говорил.
У людей больше нет будущего, говорил он. Человек перестал быть венцом природы. Отныне и присно и во веки веков человек будет рядовым явлением натуры, как дерево или лошадь, и не больше. Культура и вообще весь прогресс потеряли всяческий смысл. Человечество больше не нуждается в саморазвитии, его будут развивать извне, а для этого не нужны школы, не нужны институты и лаборатории, не нужна общественная мысль, философия, литература, — словом, не нужно все то, что отличало человека от скота и что называлось до сих пор цивилизацией. Как фабрика желудочного сока, сказал он, Альберт Эйнштейн ничем не лучше Пандарея и даже наверняка хуже, потому что Пандарей отличается редкостной прожорливостью. Не в громе космической катастрофы, не в пламени атомной войны и даже не в тисках перенаселения, а в сытой, спокойной тишине кончается, видите ли, история человечества. «Подумать только, — с надрывом проговорил он, уронив голову на руки, — не баллистические ракеты, а всего-навсего горсть медяков за стакан желудочного сока погубили цивилизацию…» <…>
«У вас была слишком лёгкая жизнь, сын мой, — сказал я прямо. — Вы заелись. Вы ничего не знаете о жизни. Сразу видно, что вас никогда не били по зубам, что вы не мерзли в окопах и не грузили бревна в плену. У вас всегда было что кушать и чем платить. Вот вы и привыкли смотреть на мир глазами небожителя, этакого сверхчеловека. Экая жалость — цивилизацию продали за горсть медяков! Да скажите спасибо, что вам за неё дают эти медяки! Вам они, конечно, ни к чему. А вдове, которая одна поднимает троих детей, которая должна их выкормить, вырастить, выучить? А Полифему, калеке, получающему грошовую пенсию? А фермеру? Что вы предложили фермеру? Сомнительные социальные идейки? Книжечки-брошюрочки? Эстетскую вашу философию? Да фермер плевал на всё это! Ему нужна одежда, машины, нужна уверенность в завтрашнем дне! Ему нужно иметь постоянную возможность взрастить урожай и получить за него хорошую цену! Вы смогли ему это дать? Вы, со всей вашей цивилизацией! Да никто за десять тысяч лет не смог ему это дать, а марсиане дали! Что же теперь удивляться, что фермеры травят вас, как диких зверей? Вы никому не нужны с вашими разговорами, с вашим снобизмом, с вашими абстрактными проповедями, легко переходящими в автоматную стрельбу. Вы не нужны фермеру, вы не нужны горожанину, вы не нужны марсианам. Я уверен даже, что вы не нужны большинству разумных образованных людей. Вы воображаете себя цветом цивилизации, а на самом-то деле вы плесень, взросшая на соках её. Вы возомнили о себе и теперь воображаете, будто ваша гибель — это гибель всего человечества. <…>
Постарайтесь понять, что человеку больше всего на свете нужны покой и уверенность в завтрашнем дне. Ведь ничего же страшного не случилось. Вот вы говорите, что человек превратился теперь в фабрику желудочного сока. Это громкие слова, Харон. На самом-то деле произошло нечто обратное. Человек, попавши в новые условия существования, нашёл превосходный способ использования своих физиологических ресурсов для упрочения своего положения в этом мире. Вы называете это рабством, а всякий разумный человек полагает это обыкновенной торговой сделкой, которая должна быть взаимовыгодной. О каком рабстве может идти речь, если разумный человек уже сейчас прикидывает, не обманывают ли его, и если его действительно обманывают, то, уверяю вас, он сумеет добиться справедливости. Вы говорите о конце культуры и цивилизации, но это уж вовсе неправда! Непонятно даже, что вы имеете в виду. Газеты выходят ежедневно, выпускаются новые книги, сочиняются новые телеспектакли, работает промышленность… Харон! Ну чего вам недостаёт? Вам оставили все, что у вас было: свободу слова, самоуправление, конституцию. Мало того, вас защитили от господина Лаомедонта! И вам, наконец, дали постоянный и верный источник доходов, который совершенно не зависит ни от какой конъюнктуры».[К 3]

  •  

Оказывается, два дня назад Харон во главе группы инсургентов из пяти человек захватил марсианскую машину. Каково же было их изумление, когда из машины выбрался им навстречу совершенно трезвый Минотавр с портативным аппаратом для отсасывания желудочного сока. «Что, ребята, выпить захотелось? — спросил он. — Давайте, это я вам сейчас устрою. Кто первый?»[К 4] Инсургенты даже растерялись. Придя в себя, они без всякого удовольствия накостыляли Минотавру по шее за предательство и отпустили его вместе с машиной. Они-то собирались захватить машину, освоиться с управлением, затем проникнуть в ней на марсианский пост и устроить там побоище, но этот эпизод так на них подействовал, что им стало на всё наплевать. Вечером того же дня двое из них ушли по домам, а на другое утро остальных захватили фермеры. <…> Харон, следовательно, побывал в плену у марсиан.
«Да, — ответил он на мой вопрос <…>. Марсиане <…> особенно напирали на то, что я элита общества, что они испытывают ко мне глубокое уважение и не понимают, почему это я и мне подобные занимаются террористическими актами вместо того, чтобы создать разумную оппозицию. Они предлагают нам бороться с ними легальными средствами, гарантируя полную свободу печати и собраний. Славные ребята — марсиане, верно?»
Что я мог ему ответить? Особенно когда выяснилось, что обращались с ним превосходно, умыли его, одели, подлечили, дали ему автомобиль, конфискованный у какого-то содержателя опиумокурильни, и отпустили с миром.

О повестиПравить

  •  

Ни одно, кажется, из произведений АБС не писалось так легко и весело, как эта повесть. Сама идея о вторжении марсиан (и вообще инопланетян) на Землю сегодняшнего дня интересовала авторов давно. В частности, эта идея промелькнула, скажем, в «Хищных вещах века»: Жилин там мрачно констатирует, <…> что в наши дни уэллсовским марсианам не понадобился бы ни тепловой луч, ни ядовитые газы, — достаточно было бы предложить человечеству иллюзорное бытие <…>. Мысль о том, что современное нам человечество в массе своей настроено дьявольски конформистски и начисто лишено таких понятий, как цель, смысл, назначение применительно ко всем людям сразу, — мысль эта неизбежно приводила к естественному сюжетному ходу: человечество не надо завоёвывать — его можно без особого труда просто купить. <…>
Повесть состоялась с первого же захода — большая редкость в нашей практике! <…>
Мы не понимали главного — существуют, всё-таки, понятия: цель, смысл, назначение — применительно ко всему человечеству разом? А также смежные с ними понятия: честь, достоинство, гордость

  Борис Стругацкий, «Комментарии к пройденному», 1999
  •  

Иной раз требование идеологической адресности фантастики некоторые критики подменяют требованием буквальной географической, этнографической и т. п. адресности. Некоторые выступления нашей критики дают пример осмысления любой литературы в понятиях и нормах буквального правдоподобия, а не в системе понятий идеологии. Прототипы фантастики ищут не в широких социальных явлениях, процессах, не в обобщающих социальных идеях, а в данной, конкретной стране, в каких-то конкретных деталях, частностях. В целом же художественное творчество сводится к простому назиданию, к элементарной дидактике, вместо того чтобы выяснить специфику идеологического воздействия художественной литературы. <…>
В «Улитке на склоне», во «Втором нашествии марсиан» предметом обличения является буржуазное сознание. Формы этого обличения не обычны, но для того перед нами и фантастика — новый вид литературы, — чтобы и здесь быть необычной. Что же касается, так сказать, «географии идей», то здесь у грамотного читателя не может быть и тени сомнения. Идейная сущность буржуазности создаёт здесь эффект адресности гораздо вернее, чем это дала бы любая научно строгая география, любая этнография.[3]единственная прямая защита этих повестей в печати до конца 1980-х[4]

  Захар Файнбург, «Иллюзия простоты»
  •  

Свою ненависть к мещанину Стругацкие сконцентрировали в повести «Второе нашествие марсиан». В какой-то мере они шли проторенным путём: «первое» — в «Борьбе миров» Уэллса. В повести «Майор Вэлл Эндъю» Лагин, используя Уэллсову канву, заострил ренегатскую сущность обывателя. У Стругацких разоблачение глубже, картина ренегатства куда сложней и художественно совершенней.
У Лагина и Уэллса мещанин предаёт в открытой борьбе. У Стругацких здравомыслящий (подзаголовок повести «Записки здравомыслящего») «незаметно» эволюционирует к подлости. <…>
Войны продолжают угрожать миру и из-за равнодушия мещанина.
Стругацкие подводят к этому почти без иронии, почти без гротеска, в реалистических столкновениях характеров, через тонкий психологический анализ. Мещанин предаёт человечество, предавая человека в себе самом. Уверенно, мастерски, зрело выписано перевоплощение вчерашнего патриота — в горячего сторонника захватчиков, знающего, что делать, партизана — в растерявшегося интеллигентика. Символика «Второго нашествия» не навязывается рационалистически, как в некоторых других вещах Стругацких, но сама собой вытекает из ситуаций. Гротескность не в манере письма, а в угле зрения на вещи.

  Анатолий Бритиков, «Русский советский научно-фантастический роман», 1969
  •  

… третья стадия творчества Стругацких отмечена <…> изменением главного героя. <…> Как правило он, подобно вольтеровскому Кандиду, обладает наивным взглядом на всё более отчуждённый и дисгармоничный мир, но он отягощён дополнительной проблемой XX века — как понять смысл событий, происходящих в массовом обществе, в котором установлена монополия на распространение информации. <…>
Во «Втором нашествии марсиан», впрочем, главный герой, столь же неискушённый, как и Кандид, счастлив в своём конформистском невежестве. <…> Как приличествует одномерной эпохе, бедствие смутно и от того ещё более убедительно и пугающе. Всё повествование — tour-de-force для идентификации языка и кругозора мелких буржуа, почти незаметных шагов, ведущих по склону квислингизма. <…> Стилистически — это одно <…> из наивысших достижений Стругацких.

 

… their third phase is characterized <…> the changing Strugatskii protagonist. <…> As a rule he is, like Voltaire's Candide, a naive glance at the increasingly estranged and disharmonious world, but burdened by the additional twentieth-century problem of how to make sense of the events in a mass society with monopolized information channels. <…>
In The Second Martian Invasion, however, the protagonist, ignorant as Candide, is also happy in his conformist ignorance. <…> As befits the one-dimensional age, the calamity is muted, and thus more convincing and horrible. The whole story is a tour-deforce of identifying petty-bourgeois language and horizons, the almost unnoticeable nuances which lead down the slope of quislingism. <…> Stylistically, it is on a par <…> the Strugatskiis' most homogeneous achievement.

  Дарко Сувин, «Творчество братьев Стругацких», 1974
  •  

Постоянные читатели Стругацких знают, что эти авторы стараются везде, где можно, написать слово «учитель» с большой буквы. <…> Наверно, самая страшная деталь «Второго нашествия» то, что антигерой Стругацких учил детей. Боже мой, скольких искалечил на своём веку этот робкий скромный, и в некотором роде неплохой человечек!..[5]

  Александр Мирер, «Долг мысли»
  •  

Главной мишенью в этой книге является архаичный, дорого обходящийся обществу стиль управления, некомпетентный и недемократичный по своей сути, <…> а конкретно Стругацкие обращаются к исследованию типа сознания, во многом порождаемого подобными деформациями общественных структур и механизмов, и высмеивают его с помощью героя, который попросту убеждён: в его судьбе всё определяется не зависящими от него причинами, игрой внешних сил, которым приходится безропотно подчиняться.[6][7]

  Марк Амусин, «Далеко ли до будущего?»
  •  

Чтобы укомплектовать полный каталог противостояния силе, следовало обратиться и к другой стороне баррикад: к мышлению человека, довольствующегося малым, <…> конформиста. Прежде (если не считать Склярова[К 5]) Стругацкие не столько показывали, как он мыслит, сколько рисовали образ такого общества, которое бы он создал («Хищные вещи века»), произносили против него тирады (напр., «Стажёры») и т. д. Не затронули тему глубоко. Поэтому, закончив работу над «Улиткой…» (или одновременно с ней), они пишут самый ожесточённый из всех известных мне памфлетов об общественной пассивности.

  Войцех Кайтох, «Братья Стругацкие», 1992

КомментарииПравить

  1. Инструкция гражданской обороны против ударной волны при взрывах малой мощности или далёких.
  2. Возможно, анекдот (существует вариант: «… заворачивайся в простыню и ползи»).
  3. Рассуждения Аполлона — смешение мещанства и идей, идущих из письма Ленина М. Горькому от 15 сентября 1919 («… интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно», что стало императивом в уничтожении дореволюционной интеллигенции и создании новой, покорной диктатуре пролетариата).
  4. Возможно, аллюзия на повесть Лазаря Лагина «Майор Велл Эндъю», 1962.
  5. Персонаж «Далёкой Радуги».

ПримечанияПравить

  1. Аркадий и Борис Стругацкие. Собрание сочинений в 11 томах. Т. 4. 1964-1966 / под ред. С. Бондаренко. — Изд. 2-е, исправленное. — Донецк: Сталкер, 2004. — С. 495-576.
  2. В. Курильский. Комментарии // Аркадий и Борис Стругацкие. Понедельник начинается в субботу. — СПб.: Terra Fantastica, М.: Эксмо, 2006. — С. 729. — (Отцы основатели: Аркадий и Борис Стругацкие).
  3. Литературная газета. — 1969. — 10 сентября (№ 37). — С. 4.
  4. Войцех Кайтох. Братья Стругацкие / перевод В. И. Борисова // Аркадий и Борис Стругацкие. Собрание сочинений в 11 томах. Т. 12, дополнительный. — Донецк: Сталкер, 2003. — Гл. IV (С. 546).
  5. Зеркалов А. [псевдоним]. Долг мысли // Стругацкий А., Стругацкий Б. Жук в муравейнике. — Кишинёв: Лумина, 1983. — С. 3-12.
  6. Нева. — 1988. — № 2. — С. 149, 155.
  7. Войцех Кайтох. Братья Стругацкие. — Вступление (С. 420).
Цитаты из книг и экранизаций братьев Стругацких
Мир Полудня: «Полдень, XXII век» (1961)  · «Попытка к бегству» (1963)  · «Далёкая Радуга» (1963)  · «Трудно быть богом» (1964)  · «Беспокойство» (1965/1990)  · «Обитаемый остров» (1968)  · «Малыш» (1970)  · «Парень из преисподней» (1974)  · «Жук в муравейнике» (1979)  · «Волны гасят ветер» (1984)
Другие повести и романы: «Забытый эксперимент» (1959)  · «Страна багровых туч» (1959)  · «Извне» (1960)  · «Путь на Амальтею» (1960)  · «Стажёры» (1962)  · «Понедельник начинается в субботу» (1964)  · «Хищные вещи века» (1965)  · «Улитка на склоне» (1966/1968)  · «Гадкие лебеди» (1967/1987)  · «Второе нашествие марсиан» (1967)  · «Сказка о Тройке» (1967)  · «Отель «У Погибшего Альпиниста»» (1969)  · «Пикник на обочине» (1971)  · «Град обреченный» (1972/1987)  · «За миллиард лет до конца света» (1976)  · «Повесть о дружбе и недружбе» (1980)  · «Хромая судьба» (1982/1986)  · «Отягощённые злом, или Сорок лет спустя» (1988)
Драматургия: «Туча» (1986)  · «Пять ложек эликсира» (1987)  · «Жиды города Питера, или Невесёлые беседы при свечах» (1990)
С. Ярославцев: «Четвёртое царство»  · «Дни Кракена»  · «Экспедиция в преисподнюю»  · «Дьявол среди людей»
С. Витицкий: «Поиск предназначения, или Двадцать седьмая теорема этики»  · «Бессильные мира сего»
Экранизации: «Отель «У погибшего альпиниста» (1979)  · «Сталкер» (1979)  · «Чародеи» (1982)  · «Дни затмения» (1988)  · «Трудно быть богом» (1989)  · «Искушение Б.» (1990)  · «Гадкие лебеди» (2006)  · «Обитаемый остров» (2008–9)  · «Трудно быть богом» (2013)