Беспокойство (Стругацкие)

повесть Аркадия и Бориса Стругацких

«Беспокойство» — научно-фантастическая повесть Аркадия и Бориса Стругацких, написанная 6—20 марта 1965 года, первый вариант романа «Улитка на склоне». Впервые опубликована в 1991. Текст шести глав (2, 4—8; пять из них — об Атосе-Кандиде) практически без изменений вошёл в «Улитку», где был дополнен, — цитаты из них приведены в той статье со ссылками. Входит в цикл про Мир Полудня.

ЦитатыПравить

  •  

— Вы знаете, у человечества есть по крайней мере два крупных недостатка. Во-первых, оно совершенно не способно созидать, не разрушая. А во-вторых, оно очень любит так называемые простые решения. Простые, прямые пути, которые оно почитает кратчайшими. — глава третья

  •  

мысли разбредаются, как весёлая компания на пикнике… — глава пятая

  •  

Через каждые полчаса Поль выбрасывал сигнальную ракету, и скучный голос Шестопала сообщал в репродукторе: «Ракету вижу, вас не вижу». Иногда он добавлял: «Меня сносит ветром. А вас?» Это была его личная традиционная шутка. — глава пятая

Глава перваяПравить

  •  

Кабинет Поля с экранами и селекторами межзвёздной, планетной и внутренней связи, с фильмотеками, с информарием, с планетографическими картами олицетворял на Пандоре то же, что здание Всемирного совета — на Земле: здесь было сосредоточено управление планетой. Но в отличие от Всемирного совета директор Базы реально мог управлять только ничтожным кусочком территории своей планеты, крошечным каменным архипелагом в океане леса, покрывавшего континент. Лес не только не подчинялся Базе, он противостоял ей со всеми её миллионами лошадиных сил, с её вездеходами, дирижаблями и вертолётами, с её вирусофобами и дезинтеграторами. Собственно, он даже не противостоял. Он просто не замечал Базы.

  •  

— Не понимаю. Вы что — кокетничаете?
— Нет, — сказал Леонид Андреевич. — Я капризничаю.
— Когда мы с Атосом писали о вас сочинение… это было очень много лет назад… мы изображали вас совсем не таким.
— А каким же? — спросил польщенный Леонид Андреевич.
— Вы были велик. У вас горели глаза…
— Всегда?
— Практически всегда.
— А когда я спал?
— В наших сочинениях вы никогда не спали. Вы вели корабль сквозь магнитные бури, сквозь бешеные атмосферы. Руки у вас были как сталь, и вы были стремительны…

  •  

В кабинет вбежал человек. <…> Он был в комбинезоне, отстёгнутый капюшон болтался у него на груди на шнурке рации. От башмаков до пояса комбинезон щетинился бледно-розовыми стрелками молодых побегов, правая нога была опутана оранжевой плетью лианы, волочащейся по полу, и казалось, что это щупальце самого леса, что оно сейчас напряжется и потянет человека обратно, через коридоры управления, вниз по эскалатору, мимо ангара и мастерских, и снова вниз по эскалатору, и через аэродром, к обрыву, к башне лифта, но не в лифт, а мимо, вниз…
— Выйди отсюда, — сердито сказал Поль.
— Ты ничего не понимаешь, — задыхаясь, сказал человек. Лицо его было в красных и белых пятнах, глаза выкачены. — Когда будет связь?
— Курода! — железным голосом сказал Поль. — Выйдите вон и приведите себя в порядок!
Курода остановился.
— Поль, — сказал он и сделал странное движение головой, словно у него чесалась шея. — Честное слово, мне срочно нужно!
<…> Поль подошёл к Куроде, взял его за плечи и повернул лицом к двери.
— Формалист, — сказал Курода плаксиво. — Бюрократ.
— Стой, не двигайся, — сказал Поль. — Шляпа! Дай пакет.
Курода снова сделал странное движение головой, и Леонид Андреевич увидел на его тощей подбритой шее, в самой ямочке под затылком, коротенький бледно-розовый побег, тоненький, острый, уже завивающийся спиралью, дрожащий, как от жадности.
— Что там, опять подхватил? — спросил Курода и полез в нагрудный карман. — Нет у меня пакета… Слушай, Поль, ты мне можешь сказать, когда будет связь?
Поль что-то делал с его шеей, что-то уминал и массировал длинными пальцами, брезгливо оскалившись и бормоча что-то неласковое.
— Стой смирно, — прикрикнул он. — Не дёргайся! Ну что ты за шляпа! <…>
— Поль, ты скоро? Это надо послать им в первую очередь! Ай!
— Всё, — сказал Поль. Он отошёл от Куроды и бросил что-то полуживое, корчащееся, окровавленное[К 1] в диспенсер. — Немедленно к врачу. Связь в семь вечера.
Лицо Куроды вытянулось.
— Попроси экстренный сеанс! — сказал он. — Ну что это такое — ждать до семи вечера?
— Хорошо, хорошо, иди, потом поговорим.
Курода неохотно пошёл к двери, демонстративно волоча ноги. Розовые побеги на его комбинезоне уже увядали, сморщивались и осыпались на пол. Когда он вышел, Поль сказал:
— Обнаглели. Вы представить себе не можете, Леонид Андреевич, до чего мы все обнаглели. Никто ничего не боится. Как дома. Поиграл в садике — и к маме на коленки, прямо как есть, в земле и песочке. Мама вымоет…

Глава седьмаяПравить

  •  

— Ты хочешь есть? — спросила мать Навы Атоса. — Вы всегда хотите есть и едите слишком много, совершенно непонятно, зачем вам столько еды, вы ведь ничего не делаете… Или, может быть, ты что-нибудь делаешь? Некоторые твои приятели умеют работать и даже могут быть полезны для Одержания, хотя они совершенно не знают, что такое Одержание, между тем грудной младенец знает, что Одержание есть не что иное, как Великое Разрыхление Почвы…
— Ты всегда делаешь одну и ту же ошибку, — мягко прервала её беременная женщина. — <…> Великое Разрыхление Почвы есть не цель, а всего лишь средство для Одержания Победы над врагом…
— Но что есть Победа над врагом? — слегка повысив голос, сказала мать Навы. — Победа над врагом есть победа над силами, которые лежат вне нас. А что значит «вне нас»? Вне нас — это не только вне меня и не только вне тебя, это вне нас всех, это вне Запада и вне Востока, ибо Запад — это тоже мы… Одержание — это не Одержание над Западом, но Одержание над тем, что есть вне Запада и вне Востока… <…>
— Поверь мне, Одержание состоит в победоносной борьбе с Западным лесом и с теми, кто этот лес ведёт на нас, это знают даже мужчины. <…>
— Кого может интересовать, что он думает об Одержании? Да он и не думает о нём вовсе. Он думает о еде, о своих грязных женщинах, о своём грязном жилище. И, возможно, о мёртвых вещах, которые он оставил на своих Белых Скалах. Он — ошибка, одна из многих ошибок леса, и Одержание в том и состоит, чтобы эти ошибки исправить, всё равно, на Западе они или на Востоке, копошатся в грязных деревушках или мёрзнут на Белых Скалах.

  •  

— Тебе не пройти линии боёв между Западом и Востоком, — сказала беременная женщина. — Ты утонешь, а если не утонешь, тебя съедят, а если не съедят, то ты сгниёшь заживо, а если не сгниёшь заживо, то попадёшь в переработку и растворишься…

Глава девятаяПравить

  •  

— А зачем вы, собственно, законспирировались?
— Так смеяться же будут, Тойво. И вовсе не тем смехом, какой я привык слышать рядом с собой.
— Привыкнете, — снова пообещал Турнен. — Вот спасёте человечество два-три раза — и привыкнете… Чудак вы всё-таки. Человечеству совсем не нужно, чтобы его спасали.
Леонид Андреевич <…> подумал и сказал:
— В чём-то вы, конечно, правы. Это мне нужно, чтобы человечество было в безопасности. Я, наверное, самый большой эгоист в мире. Как вы думаете, Тойво?
— Несомненно, — сказал Турнен. — Потому что вы хотите, чтобы всему человечеству было хорошо только для того, чтобы вам было хорошо.
— Но, Тойво! — вскричал Леонид Андреевич и даже слегка ударил себя кулаком в грудь. — Разве вы не видите, что они все стали как дети? Разве вам не хочется возвести ограду вдоль пропасти, возле которой они играют?[К 2] Вот здесь, например. — Он ткнул пальцем вниз. — Вот вы давеча хватались за сердце, когда я сидел на краю, вам было нехорошо, а я вижу, как двадцать миллиардов сидят, спустив ноги в пропасть, толкаются, острят и швыряют камешки, и каждый норовит швырнуть потяжелее, а в пропасти туман, и неизвестно, кого они разбудят там, в тумане, а им всем на это наплевать, они испытывают приятство оттого, что у них напрягается мускулюс глютеус, а я их всех люблю и не могу… <…> Вот оттуда, — он опять ткнул пальцем вниз, — может выйти братец по разуму и сказать: «Люди, помогите нам уничтожить лес». И что мы ему ответим?
— Мы ему ответим: «С удовольствием». И уничтожим. Это мы — в два счёта.
— Нет, — возразил Леонид Андреевич. — Потому что едва мы приступили к делу, как выяснилось, что лес — тоже братец по разуму, только двоюродный. Братец — гуманоид, а лес — не гуманоид. Ну? <…> Потому-то я здесь и сижу. Вы спрашиваете, чего я боюсь. Я не боюсь задач, которые ставит перед собой человечество, я боюсь задач, которые может поставить перед нами кто-нибудь другой. Это только так говорится, что человек всемогущ, потому что, видите ли, у него разум. Человек — нежнейшее, трепетнейшее существо, его так легко обидеть, разочаровать, морально убить. У него же не только разум. У него так называемая душа. И то, что хорошо и легко для разума, то может оказаться роковым для души. А я не хочу, чтобы всё человечество — за исключением некоторых сущеглупых[К 3] — краснело бы и мучилось угрызениями совести или страдало бы от своей неполноценности и от сознания своей беспомощности, когда перед ним встанут задачи, которые оно даже и не ставило[К 4]. Я уже всё это пережил в фантазии и никому не пожелаю. А вот теперь сижу и жду. <…> возможность неразрешимых задач можно предсказать априорно. Наука, как известно, безразлична к морали. Но только до тех пор, пока её объектом не становится разум. Достаточно вспомнить проблематику евгеники и разумных машин… Я знаю, вы скажете, что это наше внутреннее дело. Тогда возьмём тот же разумный лес. Пока он сам по себе, он может быть объектом спокойного, осторожного изучения. Но если он воюет с другими разумными существами, вопрос из научного становится для нас моральным. Мы должны решать, на чьей стороне быть, а решить мы этого не можем, потому что наука моральные проблемы не решает, а мораль — сама по себе, внутри себя — не имеет логики, она нам задана до нас, как мода на брюки, и не отвечает на вопрос: почему так, а не иначе. <…>
— Что вы прицепились к разумному лесу? Вы что, действительно считаете этот лес разумным?
Леонид Андреевич приблизился к краю и заглянул в пропасть.
— Нет, — сказал он. — Вряд ли… Но есть в нём что-то нездоровое с точки зрения нашей морали. Он мне не нравится. Мне в нём всё не нравится. Как он пахнет, как он выглядит, какой он скользкий, какой он непостоянный. Какой он лживый, и как он притворяется… Нет, скверный это лес, Тойво. Он ещё заговорит. Я знаю: он ещё заговорит.

О повестиПравить

  •  

Горбовский, разобравшись в ситуации на Пандоре, понимает, что ничего страшного для человечества здесь нет. И сразу теряет интерес к этой планете. «Пойду полетаю, есть несколько планет, на которые стоит заглянуть. Например, Радуга».[1]

  — братья Стругацкие, запись в рабочем дневнике об отвергнутой позже концовке, 5 марта 1965
  •  

Уже летом 65-го мы поняли, что написали не то, что следовало нам писать, и осенью всё переделали <…>. Только Лес мы оставили в первозданном виде, хотя и он потерял изначальную свою атрибутику вместилища мрачных тайн и сделался символом Будущего, настолько чужого, настолько неадекватного нашей сегодняшней ментальности, что мы, по определению, не в силах даже понять — дурное оно, это Будущее, или хорошее… «Линия Горбовского» в романе исчезла полностью. Сформулированные там идеи потеряли (для нас) всякую актуальность. И только спустя двадцать пять лет мы извлекли эту стопку страниц из архивов и перечитали текст, написанный в совсем иные времена и вроде бы совсем другими людьми. К нашему огромному изумлению текст нам понравился. Оказалось, что эта повесть (совершенно самостоятельная, не имеющая сколько-нибудь жёсткой идейной связи с романом «Улитка на склоне») не утратила полностью актуальности и читается так, словно написана была, всё-таки, именно нами и, вроде бы, совсем недавно. Мы решили напечатать её без всяких исправлений под названием «Беспокойство».[2]

  — Борис Стругацкий, 1995
  •  

В «Беспокойстве» проблема ответственности доведена Стругацкими до своего предела. То есть — до уровня, когда задача решения не имеет. Горбовский здесь — Кассандра. Уста богов. И так же, как Кассандру в Трое, так же, как Камилла на Радуге, его никто не слышит… Казалось бы, положение Леонида Андреевича здесь, на Пандоре, подобно его положению на Радуге. Снова — неподъёмная ответственность знающего и отвечающего за всех. Но на Радуге Горбовский эту ответственность берёт на себя без проблем. Там — просто: этика-то человеческая. Жизнь и смерть. Задача имеет доброе решение. Здесь же (как и потом, в случае с Сикорски и Абалкиным) — иначе: нет критерия выбора. Любое решение — недоброе. Ибо ни иной разум, ни Будущее этические критерии не приемлют по определению. <…>
Уже в «Беспокойстве» был дан первый яркий образ искателя новизны и силы — отжатого на периферию, не востребованного, не вписавшегося в новый спокойный мир.

  — Леонид Филиппов, «От звёзд — к терновому венку», 2001
  •  

… в «Улитке на склоне» (а также <…> «Беспокойстве») движение в сторону полной адаптации людей к природной среде может произойти лишь при наступлении эры матриархата. В нескольких местах «Беспокойства» прямо указывается на то, что этот второй путь представляет собой «пропасть», в которую может свалиться не подозревающее о ней коммунистическое человечество Полдня.[3] <…>
«Воры» предпочитают находиться в водных, болотистых местах: в Лесу они выходят к Атосу и Наве «прямо из болота». Преследовать Атоса и Наву они оказываются в состоянии только до того момента, когда те выходят из болотистой местности и «ступают на твёрдую землю». Очевидным образом писатели показывают, что «воры» не могут выйти за пределы болота. Им вредна сухость <…>. Поэтому вероятно, «воры» и есть те самые «чешуйчатые люди», которых видел «в тумане» персонаж Курода, когда искал Атоса-Сидорова. Это люди со страшной генетической болезнью, уродливые, способные существовать только во влажном климате, однако сохранившие способность не поддаваться «тоталитарной власти» «русалок». Это именно те люди, которых персонажи «Гадких лебедей» именуют «мокрецами» или «очкариками». Эти люди в «Гадких лебедях» мутируют будущее, тем самым и выполняя свою работу по удержанию человечества от той самой «пропасти во ржи», от которой призваны оберегать обитателей Мира Полдня «людены» из повести «Волны гасят ветер».
Итак, «мокрецы» «Гадких лебедей» — не просто гости из будущего. Они — люди с Пандоры. Это те люди, которые обречены были в будущем стать «ворами», сохранить волю к сопротивлению за счёт физического уродства, носители генетического заболевания, которое делает их нечувствительными к сексуальному могуществу расы «русалок». Вот об этом и должен был писать новый Шпенглер Павел Зурзмансор — о том, что западный путь развития прямо ведёт человечество к страшному финалу — к Пандоре.

  Борис Межуев, «Тайна „Мира Полдня“», 2012

КомментарииПравить

  1. Сцена до этих слов есть в «Улитке», но её смысл снижен.
  2. Аллюзия указана в соотв. главе «Комментариев к пройденному».
  3. Аллюзия на мысль из гл. XXXV «Похвалы глупости» Эразма Роттердамского от слов «… не лучше ли всего живётся…».
  4. На основе мысли Маркса из предисловия для «К критике политической экономии».

ПримечанияПравить

  1. Неизвестные Стругацкие. Письма. Рабочие дневники. 1963-1966 гг. / составители: С. Бондаренко, В. Курильский. — М.: АСТ, Киев: НКП, 2009. — С. 307.
  2. Д. М. Володихин, Г. М. Прашкевич. Братья Стругацкие. — М.: Молодая гвардия, 2012 (2011). — Жизнь замечательных людей. — С. 140-1 (глава третья, 14).
  3. Володихин, Прашкевич. Братья Стругацкие. — С. 167 (глава третья, 25).
Цитаты из книг и экранизаций братьев Стругацких
Мир Полудня: «Полдень, XXII век» (1961)  · «Попытка к бегству» (1963)  · «Далёкая Радуга» (1963)  · «Трудно быть богом» (1964)  · «Беспокойство» (1965/1990)  · «Обитаемый остров» (1968)  · «Малыш» (1970)  · «Парень из преисподней» (1974)  · «Жук в муравейнике» (1979)  · «Волны гасят ветер» (1984)
Другие повести и романы: «Забытый эксперимент» (1959)  · «Страна багровых туч» (1959)  · «Извне» (1960)  · «Путь на Амальтею» (1960)  · «Стажёры» (1962)  · «Понедельник начинается в субботу» (1964)  · «Хищные вещи века» (1965)  · «Улитка на склоне» (1966/1968)  · «Гадкие лебеди» (1967/1987)  · «Второе нашествие марсиан» (1967)  · «Сказка о Тройке» (1967)  · «Отель «У Погибшего Альпиниста»» (1969)  · «Пикник на обочине» (1971)  · «Град обреченный» (1972/1987)  · «За миллиард лет до конца света» (1976)  · «Повесть о дружбе и недружбе» (1980)  · «Хромая судьба» (1982/1986)  · «Отягощённые злом, или Сорок лет спустя» (1988)
Драматургия: «Туча» (1986)  · «Пять ложек эликсира» (1987)  · «Жиды города Питера, или Невесёлые беседы при свечах» (1990)
С. Ярославцев: «Четвёртое царство»  · «Дни Кракена»  · «Экспедиция в преисподнюю»  · «Дьявол среди людей»
С. Витицкий: «Поиск предназначения, или Двадцать седьмая теорема этики»  · «Бессильные мира сего»
Экранизации: «Отель «У погибшего альпиниста» (1979)  · «Сталкер» (1979)  · «Чародеи» (1982)  · «Дни затмения» (1988)  · «Трудно быть богом» (1989)  · «Искушение Б.» (1990)  · «Гадкие лебеди» (2006)  · «Обитаемый остров» (2008–9)  · «Трудно быть богом» (2013)