Алексей Алексеевич Ливеровский

советский химик, писатель

Алексе́й Алексе́евич Ливеро́вский (1903-1989) — советский химик, писатель, охотник. Происходит из известной семьи. Мать — профессор филологии, дядя Александр Ливеровский был министром путей сообщения Временного правительства, жена — дочь известного писателя Виталия Бианки.

Алексей Ливеровский
Wikipedia-logo.svg Статья в Википедии

Алексей Ливеровский многие годы проработал в лесотехнической академии, прошёл путь от лаборанта до профессора. Во время блокады Ленинграда участвовал в разработке древесных добавок к хлебу и работе с порохом. Лауреат сталинской премии (1947), доктор технических наук (1969). Писатель, член Союза Писателей СССР, автор рассказов о русской природе и охоте, о блокаде, о встречах с известными людьми.

Цитаты из книги «Журавлиная родина»Править

  •  

Он никогда не подводил меня: не опаздывал на встречи, не хныкал при неудачах, не обращал внимания на капризы погоды. Иногда даже казалось, что невозмутимость этого человека граничит с каким-то безразличием.
Помню одну зарю. После ночной грозы, щедрой ливнем, полной грохота и вспышек молний, взошло солнце. Нежаркое, оно ласкало водную гладь, такую ровную, что виден был каждый всплеск рыбы.
Мне хотелось запеть, закричать, но, обернувшись к Николаю Викторовичу, я только протяжно выдохнул: «Хорошо!» Спутник мой неотрывно смотрел в озерную даль. Лицо его было внимательно и ясно, но он молчал.[1]

  — «Чужой», 1966
  •  

— Разве это рыба? — рыбак досадливо поморщился. — Щуренок. В нашем озере у берегов живут травянки, так они фунтов до шести, не больше, а в ямах плёсовые, те до пуда и более. И есть одна щука, у провалучей ямы живет, сколько в ней весу — не знаю, боюсь и соврать. Я ее прошлый год тащил…
Федор Васильевич помолчал, повернулся в сторону камышей, где шумно сыграла рыба, глянул на меня, пригнулся и взволнованно продолжал:
— Перво как взяла, думал — зацеп; потянул — чую, тянет вместе с челном. А она поводила, поводила и подалась.
Подтащил близко, вижу: блесна хорошо, на два якоря пристала к губе. На морде еще две чьи-то оборванные блесенки светятся. Как раззявила она рот — что вдоль, что поперек! Вижу: тащить в челн нельзя — велика. Отпустил шнур сажени на четыре — и тихонько к берегу. Идет хорошо. Они ведь чем крупнее, тем смирнее, а такая большая и вовсе глупа. Только челн приткнулся к песочку — место нарочно выбрал, чтобы ни травинки, ни коряжинки, — соскочил в воду спиной к берегу и тяну на себя: полагал за глаза взять или так накрыть. Подвел рядом, голова подо мной, слышу, песок черкнула… Тут как ударит! Батюшки-светы! По ноге как поленом, шапка с головы, глаза водой залило… Ушла. Стою как столб, мокрый, в руке шнур порванный, рядом шапка плавает, а в ней кисет и спички. Кум Осип мимо в лодке сено вез. «Ты что, говорит, Федя, купаться вздумал? Ильин день прошел, олень в воду мочился, холодна стала…» А я и молвить не могу. Машу рукой: «Подплывай, такое дело…»

  — «Мечта»
  •  

Ветер притих с вечера, а к утру сосны на току совершенно застыли. Оранжевая зорька была чиста, но вечернего большого тепла хватило на всю ночь, и под ногами не хрустело.
Глухарь пел без умолку, словно хотел допеть все, пока не состарилась весна, не растаяли последние блинки снега, не отцвели подснежники, пока не заурчал шумливый козодой.
Я подошел близко. Он показался мне очень большим — черный, гладкий, на гнутом сосновом суку. Стрелять пришлось через вершину не одетой еще березки. Глухарь умер там наверху, не допев песню, и рухнул в мох.

  — «Плачет берёза»
  •  

Летний дождь! Стремительный, обильный, веселый!
Укроет от него разве только старая разлапистая елка. Ольха сразу промокнет сама, берёза защитит ненадолго, под осиной лучше не стоять ― любая капля повернет гладкий лист и скатится на плечи. Лучше не прятаться, идти и идти куда надо.
Недолог летний дождь. В поле просохнет рубашка, а на дороге сухо. Летний дождь только поит землю, нет грязи ни в колеях, ни на обочине.

  — «Не надо прятаться»
  •  

На повороте, с крутика, где липовая роща, воздух струится напоенный липовым цветом. Густой, теплый. На прямике, где речка струной прохлестнула заливной луг, стекает аромат полевых цветов: сладкая радость клевера-кашки, резкий запах поповника, заморская пряность душистого колоска, горьковатый дух смолки. Так и текут, не торопятся две реки: прохладная, водяная и над ней невидимая, теплая, что собрала ароматы цветущей земли.

  — «Две реки»
  •  

Под дубком зашуршала трава, и, резко хлопая на подъеме, взлетел выводок тетеревов — матка, молодой, второй, третий, седьмой. Люба скусила последний лепесток ромашки и пошла к Никите.
— Дурочка, — сказал он, — все равно не спрячешь. — И добавил для меня: — Теперь будет хуже, совсем оробеет.
Пошел слепой дождь, такой теплый и солнечный, что не захотелось от него прятаться, но птичьи наброды он смыл, и мы долго бродили попусту, хотя знали, что поблизости есть еще выводки.
― Пойдем к большому сараю, ― решил Никита, ― там выводок позднышков, цыплята с дрозда, далеко не уйдут, да и место узкое, найдем сразу. Мы еще не дошли до сарая, как Люба почуяла, легла, но тут же вскочила и принялась рыть землю. Тонкие лапки мелькали часто-часто, трава и песок летели во все стороны.

  — «Однострельная англичанка»
  •  

Известно, что глухая зима пахнет ёлкой и мандаринами, осень — палым листом и грибами, ранняя весна — прелой землей и волчьим лыком. А лето? Кажется, все знают. Это свежее сено, липовый цвет, клевера и… вот еще самый летний, самый памятный запах цветка или какой-то травки. А какой? Этот запах сейчас особенно дорог — лето на убыли, частенько хмурится небо и дождит. Только в полуденные часы, если раздернутся тучи и солнце пригреет поле, возвращается запах лета.

  — «Запах лета», 1966
  •  

Сентябрь — месяц оклеветанный… Не говорят люди «замайнило», «заавгустело», «задекабрило», а «засентябрило» говорят. И тут полагается вспомнить плаксивое небо, туманную изморось, слякоть на дороге и надоедливый знобкий ветер. Неверно это! Клевета на хороший месяц. Дождь, студеные вихри ― со всяким месяцем такое случиться может, даже с январем, ― разве что в сентябре почаще. Зато в какую еще пору могут стоять такие прозрачные и ласковые дни, как в сентябре? После ненастья безоблачное небо, ясное, как умытое, солнце и там, наверху, такая голубизна, что, смотрясь в нее, лужи на пашне и узкое плесо речушки становятся похожими на осколки южного моря.

  — «Оклеветанный месяц»
  •  

А что говорят цветы? На межах и в клочках некоей голубеют пирамидки вероники, цветет плакун-трава. Почему ей такое имя дали? Ярко-красные горделивые кисти, и вот поди же ― плакун. Над осочистой отавой поднялись призрачные зонтички веха и валерьяны. И все же это летники: зацвели не вчера и долго еще будут красоваться.
Из куста шиповника торчат синие цветы паслёна, и тут же, на одном растеньице, и зеленые, и красные ягоды. Поди разберись, какая у паслёна пора. <...>
Нашлись осенние знаки! Что ж, всему свое время. До свидания, лето. Ты хорошо нас приветило и теплом, и солнцем. Здравствуй, осень! С тебя другой спрос — стерпим, если нахмуришься и даже поплачешь, знаем, что умеешь быть и теплой, и нарядной не хуже лета.

  — «Знаки осени»
  •  

В солнцеворот, когда зима на мороз, а солнце на лето, говорят, поворачивается в берлоге медведь, а для домашнего скота наступает день полукорма ― должна быть потрачена только половина запасенного корма.

  — «День полукорма», 1966
  •  

Не в полночь, не на исходе ночи, а на рассвете крепчает мороз. В годовом круге январь самая холодная пора и рассвет. За то, что смотрит январь и в новый и в старый год, назвали его римляне именем двуликого бога Януса.
У нас на Руси именовали этот месяц тоже по характеру, но проще ― Сечень.

  — «Сечень»

Из рассказов последних летПравить

  •  

На обратном пути стало больно ногам, сел на камень, снял тяжелый туристский ботинок и убедился, что сильно натер пятку. Снял второй — та же картина, связал их шнурками, затолкал внутрь носки и перекинул через плечо. Тап, тап, тап — тихие, мягкие шаги по колее: забытое ощущение ходьбы босиком. Пыль выжимается между пальцев и щекочет, но как легко идти…
Тихий вечер бабьего лета. Над кошеным лугом в мареве согретого воздуха плавно тянутся нити паутины. На кончике каждой — паучок. Он безумно храбрый: пустился в путешествие по ветру, не зная, куда его принесет. Пусть. Бывает, что хочется лететь хоть в неизвестность. Высоко-высоко над лугом косяк гусей-казарок. Они уже явно, в голос, зовут за собой.
У одинокой приметной березки на лугу у меня припрятан кусок проволоки. Решил захватить. Сошел с дороги на кошеное — убавил шаги: колко. Ничего, вспомнил, что надо идти как бы скользя, не прямо ногу ставить.[2]

  — «Ответный Коля», 1985
  •  

Тихо в лесу и в любой солнцепёк — прохладно. Пить захочется — выведет тропа к ручью, где вода, как воздух — не видно ее, просто среди мха и травы желобок из гальки и песка. Попробуешь воду — зубы остудишь. Нет чище воды на свете! Откуда она? Пройди вверх по ручью — найдешь родник: у камня на дне светлой лунки кипит песок.
Выйдешь на лесное озеришко, там в гладкой воде дремлют опрокинутые сосны, на них плавают белые кувшинки; по берегам мох прогибается под ногой, растет ягода-морошка, сорви, положи в рот — побожусь, в мире нет ягоды ароматней.
Дальше тропа выведет в рай — точно такой, как наши бабушки рассказывали: на лесной полянке светло, благостно, звучными голосами поют птицы, сколь глазу хватит — нарядные цветики, и среди них уйма сладкой земляники. На осторожные шаги обернется старушка-ягодница, ойкнет испуганно, успокоится, протянет корзину, скажет: «Спробуйте, какая спелая да крупная, — приглядится к вам, — а вы чьи будете? Что-то лицо знакомое, чую, если не из боровских, так, верно, кленовский». Для нее чужих нет.
Край мой лесной — пустыня прекрасная! Нет! Не будет пусто свято место, в городах многим душно, придут, вернутся мастеровитые новгородцы, молодые трудолюбивые мужики, приголубят и возродят отчую землю.[2]

  — «Час неведомый», 1986

Цитаты об Алексее ЛиверовскомПравить

  •  

Алексей Ливеровский родился на берегах Невы и все детство провел в деревне Лебяжье на южном берегу Финского залива. Неспроста эта деревня носит такое поэтическое название. Искони ранней весной, когда еще не весь залив освободился ото льда, против этого места на песчаных отмелях останавливаются стада лебедей. Серебром отливают их могучие крылья, и серебряными трубами звучат в поднебесье их могучие голоса. Здесь пролегает «великий морской путь» перелетных из жарких стран на родину — в студеные полночные края. Осенью здесь тоже валом валит морская птица, совершая обратный путь с рожденной у нас молодежью. <...>
Последние годы Ливеровский облюбовал себе для жилья и охоты Новгородчину — чудесный край лесов и озер. Древняя Новгородчина пленила его не только красотой своих пейзажей, но и языком деревенского люда. Говорят новгородцы на наречии, едва ли не самом старинном во всем русском языке. Многие их слова как бы прямо растут из земли, из леса. Особенное это наречие хорошо чувствует Ливеровский, и, когда он рассказывает свежие лесные новости, нам кажется, что слышим их мы из уст древнего новгородского рыбаря или ушкуйника.[1]

  Виталий Бианки, об авторе книги «Журавлиная родина», 1965
  •  

Третья жизнь Ливеровского (можно посчитать ее и первой, главной жизнью) — литературная. Мы много говорим об экологическом воспитании наших детей и внуков, но почему-то забываем о традиции, возникшей в нашем городе, об уроках, преподанных нам Виталием Бианки, Николаем Сладковым, Алексеем Ливеровским… Мало кто нынче помнит «Вести из леса», звучавшие по радио в пятидесятые годы… А с каким волнением и участием вслушивались тогда в тайны звериной, птичьей, лесной жизни! И в книгах Ливеровского — те же уроки, без назидания, пример владения русской речью во всем богатстве ее слов, интонаций, смыслов поэзии. Эту речь тоже мало кто нынче знает, если окинуть взором нашу текущую словесность.[2]

  Глеб Горышин, «Несколько жизней писателя Алексея Ливеровского», 1990
  •  

За несколько дней до смерти, осенью прошлого года, Алексей Алексеевич советовался со мной, где бы напечатать уже написанную им статью с новыми данными о вредности дамбы… и способах ее преодоления… Сообразить, где бы напечатать, было не так престо: дамба-то почти уже построена…
Я пишу это предисловие к рассказам Алексея Ливеровского — последним его рассказам в «Авроре» — в знак светлой памяти о моем старшем товарище. И я хочу, чтобы читатели не просто пробежали строчки глазами, как рядовую публикацию, а задумались бы на минуту о личности-судьбе его автора — истинного петербургского интеллигента, высокообразованного и такого простого, всем доступного, так много поработавшего для нашего с вами блага, умного, доброго, божественно одаренного человека.[2]

  Глеб Горышин, «Несколько жизней писателя Алексея Ливеровского», 1990

ИсточникиПравить

  1. 1,0 1,1 А. А. Ливеровский. «Журавлиная родина». Рассказы охотника. — Л.: Лениздат, 1966 г.
  2. 2,0 2,1 2,2 2,3 Алексей Ливеровский. Рассказы. — Л.: Лениздат, 1990 г.