Юрий Никандрович Верховский

российский и советский поэт, переводчик, историк литературы

Юрий Ника́ндрович Верхо́вский (1878-1956) — русский поэт, переводчик, историк литературы. Брат художницы Лидии Верховской и химика Вадима Верховского, отец театрального критика Никиты Верховского.

Юрий Верховский
Verkhovskiy YN.jpg
Юрий Верховский (~ 1916)
Wikipedia-logo-v2.svg Статья в Википедии
Wikisource-logo.svg Произведения в Викитеке

Печататься как поэт начал в 1899 году, входил в круг Вячеслава Иванова, Михаила Кузмина и Сергея Ауслендера, отличался склонностью к стилизации под старых поэтов. По замечанию А. Лаврова, «слово „старинное“ заключало в себе для Верховского весь спектр поэтических вдохновений».

Цитаты из стихотворений разных летПравить

  •  

Веет ветер, воет ветер,
Серый дождь течет, сечет;
Приуныл слезливый Питер
И молчит, и не молчит.
Тусклым пологом тумана
Занавесился фонарь;
Где-то чудится измена,
Вяло слышится: не верь![1]

  — «Струны», 1908
  •  

Дождливый день ползет к ночи́ уныло
И шёпотом зовет несмело тьму.
Уже с утра пустое сердце ныло,
И тусклый сон мерещился уму. <...>
И пусть же день свершает путь обычный,
Дождливый путь к вечерней тьме ― и пусть
Шаги его и шум одноязычный ―
Знакомая, своя, родная грусть.
Как старой сказки шепот, мне привычный,
Уж я давно всё знаю наизусть.[1]

  — «Дождливый день ползет к ночи уныло...», 1908
  •  

Друг мой, молчишь ты? Молчи.
Издали песня слышна.
Звуков так много в ночи.
Только в душе ― тишина.
Редкие капли дождя
С листьев стекают, шурша.
В легкие сны уходя,
Кротко затихла душа.[1]

  — «Друг мой, молчишь ты? Молчи...», 1908
  •  

Тихий, долгий, тёплый дождь,
Еле слышные, нежнейшие касанья…
Тонкой дымкой ближний лес
Занавесился ― ласкающею дымкой. <...>
Всё б покоилась душа,
Облеченная ласкающею тенью
Тонких, тонких, тихих струй
Как нежнейшими касаниями неба.[1]

  — «Тихий, долгий, тёплый дождь...», 1917
  •  

Слушай, художница. Нынче опять я ходил любоваться
Месяцем, рдяным опять. Той же дорогою шел ―
Всё мимо ели, любимой тобой. Ты ее собиралась
Верной бумаге предать яркою кистью своей.
Ею ты днем восхитилась. Она и правда прекрасна
Мощной и свежей красой, ветви раскинув, стройна,
Темные ― в ясной лазури; под ними ― в солнечном свете ―
Нивы ковром золотым, пышным далеко блестят;
Далее ― зеленью мягко луга светлеют; за ними
Темной полоскою лес небо, зубчатый, облег;
Выше, в живой синеве, ее обняв и лаская,
Взорам приятна опять темных ветвей бахрома...[1]

  — «Слушай, художница. Нынче опять я ходил любоваться...» (Л. Верховской), 1917
  •  

Знаешь, как сладостно, друг мой, в дождливый вечер зимою
Прялки жужжанье внимать, пальцев движенье следить
Девушки милой и нежной в знакомой хижине… Будто
Музыке внемлешь душой, пляскою взор веселишь…[1]

  — «Эринна» (Анне Ахматовой), 1917
  •  

Тоска, тоска, тоска ― и всё кругом постыло
И валится из рук любимый давний труд…
Всё благодатное давно, когда-то было,
Всё распроклятое толпится тут как тут.
Бездейственно, как тень, сознание былого;
Грядущее молчит, грозя из темноты, ―
И мается душа без света и без слова
Меж безнадежности и мертвой пустоты.
Запеть бы, ― ах, запеть хоть немощно и глухо, ―
Да песни прежние от сердца далеки,
А новых нет давно. И тягостны для слуха
То гнет молчания, то хриплый вздох тоски.[1]

  — «Тоска, тоска, тоска — и всё кругом постыло...», 1917
  •  

Люби всегда мечту: вон облако плывет,
Янтарно-млечною клубится пеленою.
О, подыми свой лик, следи, следи со мною
Медлительный полёт. <...>
В полдневной ясности торжественного дня
Взлелеяна земля небесными послами ―
Уж тихий светлый дождь, едва шумя крылами,
Нисходит на меня.[1]

  — «Люби всегда мечту: вон облако плывет...», 1917
  •  

Хорошо встречать весну
Вместе с милою деревней
И родную сторону
Миловать любовью древней;
Слушать жаворонка трель
И в лазури с ним купаться;
Ликовать, что смог апрель
Грома первого дождаться.
Солнце льется горячей
Над пахучей черной пашней;
А в логу бурлит ручей, ―
Не унять живых речей
О весне ― красе всегдашней.
И прозрачных юных рощ
Воскрешающая нега,
В теплом вздохе ветра ― мощь,
И играет первый дождь
На последних пятнах снега.[1]

  — «Хорошо встречать весну...», 1926
  •  

Ягода пьянаяголубика.
Собирала ее баба полоумная,
Спины день-деньской не распрямливала,
Вдоль и поперек лес обшаривала,
Набрала лукошко полным-полно.
Послушал я старуху старую,
Посмотрел я на дурочку,
Полное у нее лукошко взял.
Улыбалась она, глазами глядя светлыми,
Тихо слова говорила непонятные.
Жизнь моя, жизнь моя ―
Голубика, ягода пьяная.[1]

  — «Голубика», 4 августа 1932
  •  

Да, скрипка, альт ― и вот уже, богата
Звучания глубокой полнотой,
Развертывается, парит соната
Как самолёт, из стали отлитой.
Певучей птице крепкий дан устой
В широком воздухе рукой собрата,
И звуки льет она струей густой ―
То мёда, то расплавленного злата.[1]

  — «Да, скрипка, альт — и вот уже, богата...» (Виссариону Яковлевичу Шебалину), 1945
  •  

Мой дед Иван Кузьмич Верховский был
Художник-скульптор, звание имел
Свободного художника. Искусство
Избрал себе особое ― скульптуру
Из кованого серебра. Оно
Его кормило плохо. Он болел
Чахоткою и рано умер, всё же
Оставив бабушкѐ-вдове в наследство
Учеников и мастерскую. Дело
Его недолго продержалось, и
Он был забыт, конечно. Я ж, однако,
С годов давнишних в прежнем Петербурге,
Идя мимо Казанского собора
По Невскому, не вспомнить не могу:
Внутри собора кованый орнамент,
Серебряный по всем его стенам,
А также украшенье Царских Врат ―
Работы деда…[1]

  — «Отрывок», 1946

Цитаты о Юрии ВерховскомПравить

  •  

Брюсов и др. говорят, что не знают, что делать с Верховским: ни «Весы», ни «Руно» больше его вещей не хотят, но как техником, как переводчиком, как эссеистом, как человеком очень дорожат. А поэтом он никогда не будет.[2]

  Михаил Кузмин, Дневник, январь 1907
  •  

Старик <Сологуб> болен, простужен, лежал злой. У него был молодой поэт, только что из Тифлиса, Тамамшев ― а потом Юрий Верховский. Сологуб говорил, что писатель только к ста годам научается писать. «До ста лет всё только проба пера» <...>. За чаем он очень насмешливо отнесся к стихам Ю. Верховского. Говорил, что они подражательны, и про стихотворение, в котором встречается слово «глубокий», сказал: «Это напоминает «вырыта заступом яма глубокая»; хотя кроме этого слова ничего общего не было. <...>
Верховский ― нудный человек, говорит все банальные вещи. Он совсем раздавлен нуждою, работает для «Всемирной», но ему не платят, а в доме живет свояченица без места и т. д. О свояченице он говорит «мояченица».[3]

  Корней Чуковский, Дневник, 1923
  •  

Дядя Боря (из Крыма) прислал мне ласковое письмо и Вас благословляет (на хорошее), Юрий Никандрович Верховский развивает мысли Баратынского
Как премудрый Соломон,
Я не скажу: все в мире сон!
Не все мне в мире изменило:
Бывал обманут сердцем я,
Бывал обманут я рассудком,
Но никогда еще, друзья,
Обманут не был я желудком.[4]

  Виктор Виноградов, Письма Н. М. Виноградовой, 1927
  •  

Мне было очень приятно подышать этой атмосферой совершенной чистоты и искренности. Одно выписывание начальных строк отобранного для Юрия Никандровича доставило мне поэтическое наслаждение, так эти строки самопроизвольно вырываются и так естественно ложатся.[5]

  Борис Пастернак, из писем, 1940 г.

Цитаты о Верховском в поэзииПравить

  •  

Верховский! Знал ли я, что ты,
Забытый всеми, тяжко болен,
Когда заслышал с высоты
Звон первый вешних колоколен?
Но ты воскрес, ― хвала богам!
Долой пелен больничных узы!
Пришли по тающим снегам
Твой сон будить свирелью Музы.
И я, ― хоть им вослед иду
Сказать, что все тебя люблю я, ―
Почтовой рифмой упрежду
Живую рифму поцелуя.[6]

  Вячеслав Ива́нов, «Выздоровление» (Юрию Верховскому), 8 сентября 1906
  •  

Юродствовать пред суемудрым светом
Ревнителям гармоний суждено.
Иамба в хлеб, хорея Феб в вино
Излюбленным не претворит поэтам.
Верховных Муз скликая за советом,
Елей мы жжем, ― а нищий уж в окно
Рассвет стучит, и стонет за одно
Холодный стих с желудком несогретым.
Обетами мы впроголодь живем
Венков и лепт на жертвенники Феба,
С которым в лад на чердаках поём.
Кто камнем в нас, кто коркой бросит хлеба.
Ионии божественный кобзарь
Издревле был, как мы, цыган и царь.[6]

  Вячеслав Ива́нов, «Consolatio ad Sodalem» — Ю. Верховский («Акростих»), 8 сентября 1906
  •  

Ау, мой друг, припомни вместе с «башней»
Еще меня, кому не чужды «Оры».
Бывало, гость, я пел здесь до авроры,
Теперь же стал певуньею всегдашней,
Наверно, стал наглей я и бесстрашней,
Что смел вступить в содружеские хоры, ―
Так пёс дворной, забравшись в гончих своры,
Летит стрелой, чтоб не узнали шашней.[7]

  Михаил Кузмин, «Ответный сонет» (Ю. Н. Верховскому), 1909
  •  

Странную едкую радость доставило мне, что Верховский
Мне сегодня прислал кипу стихов для тебя.
Смесь двусмысленных чувств потешена? Только ли это?
Или в признаньи чужом веры себе я ищу?
Только верую: всякая радость любимого ― в радость!
Всю же радость свою вздохами шлю я к тебе.[8]

  Владимир Недоброво, «Странную едкую радость доставило мне, что Верховский...», 11 февраля 1914

ИсточникиПравить

  1. 1,00 1,01 1,02 1,03 1,04 1,05 1,06 1,07 1,08 1,09 1,10 1,11 Ю. Верховский. «Струны». — М.: Водолей, 2008 г.
  2. Кузмин М. А. Дневник 1905-1907 гг. 1907. Январь.
  3. К.И. Чуковский. Собрание сочинений в 15 т. Том 12: Дневник 1922-1935. Предисл. В. Каверина, Коммент. Е. Чуковской. — 2-е изд., электронное, испр. — М.: Агентство ФТМ, Лтд, 2013. — 592 с. М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 2006 г.
  4. В. В. Виноградов. Письма Н. М. Виноградовой. — М.: Новый мир, № 1, 1995 г.
  5. Пастернак Б. Л. Полное собрание сочинений [Текст]: в 11 т. Том 11: Письма 1935-1953 гг.; сост., коммент. Е. Б. Пастернака и Е. В. Пастернак. — М.: СЛОВО/SLOVO, 2005 г.
  6. 6,0 6,1 В. Иванов. Собрание сочинений в 4 томах. — Брюссель: Foyer Oriental Chretien, 1971-1987 г.
  7. М. Кузмин. Стихотворения. Новая библиотека поэта. — СПб.: Академический проект, 2000 г.
  8. Н. В. Недоброво. Милый голос. Избранные произведения. — М.: Водолей, 2001 г.

СсылкиПравить