Графика

вид изобразительного искусства

Гра́фика (др.-греч. γρᾰφικός «письменный» от др.-греч. γράφω «записывать, писать») — вид изобразительного искусства, в котором в качестве основных изобразительных средств, называемых графическими, используются свойства изобразительной поверхности (чаще белого листа бумаги) и тональные отношения линий, штрихов и пятен. Цвет в графике может применяться, но, в отличие от живописи, он играет вспомогательную роль, и, как правило, локален и абстрагирован от объёмности, светотени, фактуры изображаемого объекта. При работе в графике обычно используют один или два цвета, кроме основного чёрного или красно-коричневого цвета сангины, можно использовать белый (например: белый мел или белила), в особенности на тонированной бумаге.

Винсент ван Гог. «Старик».

Определение графики очень долго было проблемой для художников и теоретиков искусства. До конца XIX века понятия графики, живописи и рисунка были жёстко разделены. Под графикой понимали только печатные техники: гравюру по дереву и металлу, литографию, монотипию. Под рисунком — работу от руки, причём лишь в качестве подготовительного материала (эскизы, наброски), но не в качестве самостоятельной разновидности изобразительного искусства. В России в начале ХХ века термин графика ещё не существовал, и Александр Бенуа для обозначения профессии художников книги, иллюстраторов, рисовальщиков-карикатуристов вынужден был использовать определение «рисовальщик печати»[1]. В иных случаях чаще использовали слово «рисунок», а понятие «живописец» использовали в качестве синонима слова «художник». Но уже около 1900 года появляются определения: синтетическое изображение, графическое мастерство.

Графика в научно-популярной литературе и публицистикеПравить

  •  

До сих пор мы об этом не думали, мы не разбирали этот вопрос и потому не имеем еще средств исследовать молекулярную конституцию этого слоя (было бы важно изобрести что-либо вроде Gefrierpunktsernidrigung, чтобы влезть туда). Если я раньше начертил графики ― то это не зря: мне кажется, что графическое изображение может натолкнуть на аналитическое, имеющее глубокий физический смысл выражение вроде того, как изотермы Andrews'a подталкивают к выражению Van der Waals'a. Во всяком случае, я вижу в этих наблюдениях не только недоразумение с давно знакомым критическим состоянием, а, главным образом, приглашение создать новую, до сих пор не существующую науку о поверхности раздела. Что она может дать нам ― конечно, сказать невозможно.[2]

  Пётр Лазарев, Письма, 1900
  •  

Во что превратилась бы вся наша живопись, если бы в один прекрасный день мы вдруг проснулись со способностью различать сверх семи основных цветов солнечного спектра еще столько же? Самые совершенные холсты утратили бы свою глубину и предстали бы нам графикой. Все живописные каноны пришлось бы создавать заново. Слово, каким его впервые показал Хлебников, не желало подчиняться законам статики и элементарной динамики, не укладывалось в существующие архитектонические схемы и требовало для себя формул высшего порядка.[3]

  Бенедикт Лившиц, «Полутораглазый стрелец», 1933
  •  

Постольку поскольку эти теоретики вообще признают абстрактное искусство, они считают уместным использование линии в графике, а в живописи противным её натуре и потому непозволительным.

  Василий Кандинский, 1930-е
  •  

Я не переношу атмосферы художников, этой «творческой» атмосферы, где говорят о «воздухе», «объеме», «воздушности» и прочей мерзости и где говорят с благоговением о «великих художниках», что меня тоже бесит. Может, у графиков другая терминология, менее раздражительная для меня. Вообще я очень люблю графику (перо, карандаш, тушь, гравюру и т. п. ) и не переношу живопись (масло, акварель), но если я буду учиться, то мне придется через это пройти. Мне главное, чтобы из меня вышел бы хороший график (иллюстратор, карикатурист).[4]

  Георгий Эфрон, Дневники, 1940
  •  

Работы французских художников Гаварни и Домье примерно соответствуют нужной эксцентрическому актеру степени типического обобщения и пластической точности. Смелые преувеличения в их искусстве помогают до конца воспринять образ. Искусство Гаварни и Домье ― это искусство гротеска. Точно так же наши современные художники ― Кукрыниксы, Борис Ефимов ― лаконичными средствами добиваются исключительной силы воздействия на зрителя, дорисовывающего своей фантазией то, что дается в этом сжатом, по сравнению со станковой живописью, искусстве сатирического рисунка. Соотношения и пропорции между полотном, написанным маслом, и лаконичным рисунком графика такие же, как между драматическим актером и актёром-эксцентриком.[5]

  Константин Симонов, «С Вахтанговым», 1957
  •  

Нам нужна графика. Нам нужен хороший интерфейс, мы хотим визуальной понятности той информации, которая приходит, и нам нужна для этого графика. Но когда геймдизайнер спрашивает что из себя на самом деле представляет игра, я надеюсь, что у него есть ответ, который заключается в игровом процессе, удовольствии от игры и креативности — что является противоположным ответу, когда он просто фокусируется на том, как выглядит игра.[6]

  Сид Мейер, журнал „Edge“, сентябрь 1997
  •  

Дубинский не раз приходил ко мне и очень внимательно прислушивался к замечаниям и дружеским советам, которые я высказывал по поводу его первых опытов в карикатуре. Мне думалось тогда, что наша сатирическая графика приобретает талантливого и многообещающего рисовальщика. Однако Дубинский не стал карикатуристом, хотя присущее ему чувство юмора носило ярко выраженную сатирическую окраску. Другие струны ― романтическая и лирическая ― звучали в его душе сильнее, и именно они определили дальнейший путь молодого художника.[5]

  Борис Ефимов, «Десять десятилетий», 2000

Графика в мемуарах и художественной прозеПравить

  •  

Была короткая полоса ненадежного северного лета ― середина августа. На Вайгаче цвела тундра. Неожиданное для сурового и безжизненного северного ландшафта с его черно-белой графикой буйство красок недолгого цветения хрупких, но непобедимых полярных трав и ягеля так поразило меня, что я, кажется, впервые в жизни испытал острое чувство зависти к художникам. Только их талант позволяет запечатлеть и увековечить этот странный и неповторимый миг, когда под лучом полярного солнца вдруг вспыхивают желтыми, золотыми и алыми цветами недолговечные ковры летней тундры.[7]

  Александр Городницкий, «И жить ещё надежде», 2001
  •  

Все совпадения лиц и мест случайны, как и всё в мире. У меня врачебное предписание ― отдышаться за городом. Мой загород ― скошенный вниз, к речке, кусок сырой земли, на котором с десяток высоченных сосен, в сущности, для восприятия уже не деревьев, а стволов. Написала слова и ужаснулась второму их смыслу. Будто не знаю, что все слова у нас оборотни. Поэтому считайте, что я вам ничего не говорила о соснах. Или сказала просто ― шершавые и высокие. Такие достались. Метут небо ветками-метелками. Ширк ― и облака налево, ширк ― направо. Только к ночи они замирают, и тогда я их люблю за совершенную графичность, которой на дух нет у подрастающих молоденьких рябин, вставших взамен унесенных ураганом орешников. Рябинки-лапочки ― это живопись кистью, не без помощи пальца. Сосны же ― графика. Но под всем и, в сущности, над всем царствует на моем куске земли перформанс крапивы, царицы моих угодий.[8]

  Галина Щербакова, «Кровать Молотова», 2001

Графика в поэзииПравить

  •  

О угольная графика ветвей,
Нагих, в изломах, без листвы и снега!
Их музыка безмолвная слышней,
Когда сквозь них просвечивает небо.
Всё утончающихся линий хор
Уводит мысли в вышину их праха,
И голоса сплетаются в узор,
Как в стройной фуге Себастьяна Баха.[9]

  Вера Булич, «О графика, о музыка ветвей!..», 1932
  •  

Бегут огородики по горизонту.
Ферма за фермой. По стенке ― плюш.
И вдруг ―
геометрический контур,
Вычурный, точно скрипичный ключ!
А от него пошли транспортёры,
Нотные тянутся провода ―
Графическая музыкальность, в которой
Неумолимая правота.[10]

  Илья Сельвинский, «Фашизм — это война», 1936
  •  

Всё резче графика у глаз,
Всё гуще проседи мазня,
А дочь моя не родилась,
И нету сына у меня.[11]

  Елена Ширман, «Детям», 1940
  •  

И когда, словно с бука лесного,
Страсть слетает ― шальная листва,
Обнажается первооснова,
Голый ствол твоего существа.
Открывается графика веток
На просторе осенних небес.[12]

  Давид Самойлов, «Дождь пришел в городские кварталы...», 1961
  •  

Хранители архивов (и традиций),
Давайте будем рядышком трудиться!
Рулоны живописи раскатаем
И папки графики перелистаем.[13]

  Борис Слуцкий, «Хранители архивов (и традиций)...», 1961
  •  

То осень птицы легче
Опустится на плечи
Осиновым листом…
Но это все потом.
И графика пейзажей,
Изображенных сажей
На воздухе пустом…
Но это все потом.[12]

  Давид Самойлов, «То осень птицы легче...», 1970
  •  

На улице за окнами рябя,
там что-то убегает от тебя,
ты смотришь на заржавленный карниз,
ты смотришь не на улицу, а вниз,
ты смотришь из окна любви вослед,
ты видишь сам себя ― автопортрет,
ты видишь небеса и тени чувств,
ты видишь диабаз и черный куст,
ты видишь это дерево и ад,
в сей графике никто не виноват.[14]

  Иосиф Бродский, «В Сочельник я был зван на пироги...» (из цикла «Зофья»), 1962
  •  

А ниже,
оставаясь за чертой,
тянулась цепь таинственных пометок,
и лес напоминал строеньем клеток
и всей своею сущностью прямой,
что он не только современник мой,
но и другого века однолеток,
и он другие помнит времена.
Графический рисунок голых веток
напоминал при этом письмена
давно существовавшего народа.

  Юрий Левитанский, «Была зима, как снежный перевал...», 1970

ИсточникиПравить

  1. Эткинд М.Г. А.Н.Бенуа и русская художественная культура конца XIX— начала XX века. — Л.: Художник РСФСР, 1989. — С.94—95
  2. Научная переписка П. Н. Лебедева. — М.: Наука, 1990 г.
  3. Б. К. Лившиц. «Полутороглазый стрелец». — Л.: Советский писатель, 1989 г.
  4. Г. С. Эфрон, Дневники в 2 томах. Том 1. ― М.: Вагриус, 2004 г.
  5. 5,0 5,1 Борис Ефимов. «Десять десятилетий». О том, что видел, пережил, запомнил. — М.: Вагриус, 2000 г. — 636 c. — ISBN 5-264-00438-2
  6. Game Architecture and Design. — Coriolis Group Books, 1999. — P. 37. — ISBN 978-1-57610-425-5
  7. А. М. Городницкий. «И жить еще надежде». — М.: Вагриус, 2001 г.
  8. Галина Щербакова. «Кровать Молотова». — М.: Вагриус, 2001 г.
  9. В. С. Булич. Пленный ветер. — Таллин, 1938 г.
  10. И. Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта. Изд. второе. — Л.: Советский писатель, 1972 г.
  11. Е. М. Ширман. Жить! (сборник). — Советский писатель, 1969 г.
  12. 12,0 12,1 Давид Самойлов. Стихотворения. Новая библиотека поэта. Большая серия. Санкт-Петербург, «Академический проект», 2006 г.
  13. Б.А.Слуцкий. Собрание сочинений: В трёх томах. — М.: Художественная литература, 1991 г.
  14. Иосиф Бродский. Собрание сочинений: В 7 томах. — СПб.: Пушкинский фонд, 2001 г. Том 1

См. такжеПравить