Данте Габриэль Россетти, набросок «Данте и Беатрис»

Набро́сок, чернови́к, черново́й вариа́нт (докуме́нт), эски́з — предварительная версия сочинения или документа (выполненная от руки, машинописью или с помощью компьютера), отражающая первоначальный замысел будущей работы автора или редактора над текстом, изображением или иным произведением. Именно с наброска начинается, как правило, составление сначала чернового, а затем и окончательного варианта произведения.

В отличие от черновика или эскиза, наброски часто представляют собой предварительные намётки, беспорядочные, неоконченные и видимым образом не связанные друг с другом части текста, документа или другого произведения.

Набросок в научно-популярной литературе и публицистикеПравить

  •  

«Ввиду неотложной важности вопроса мы решаемся, с своей стороны, предложить вниманию товарищей набросок плана, подробнее развиваемого нами в подготовляемой к печати брошюре». Неужели можно было, при добросовестном отношении к делу, не понять того, что если товарищи примут предложенный их вниманию план, то они будут проводить его не из «подчинения», а из убеждения в его необходимости для нашего общего дела, а если они не примут его, ― то «набросок» (какое претенциозное слово, не правда ли?) так и останется простым наброском? Неужели это не демагогия, когда с наброском плана воюют не только тем, что «разносят» его и советуют товарищам отвергнуть этот план, ― а тем, что науськивают малоопытных в революционном деле людей на авторов наброска за одно то, что они смеют «законодательствовать», выступать «верховными регуляторами», т. е. смеют предлагать набросок плана??[1]

  Владимир Ленин, «Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения», 1902
  •  

Эта группа отрицает все поспешные лозунги о преодолении или разъяснении символизма. Она сознает огромную ответственность, лежащую на теоретиках символизма. Она признает, что теория символизма ― есть вывод многообразной работы всей культуры и что всякая теория символизма, появляющаяся в наши дни, в лучшем случае есть лишь набросок плана, по которому надлежит выстроить здание; сознательность в построении теории символизма, свобода символизации ― вот лозунги этой группы.[2]

  Андрей Белый, «Символизм и современное русское искусство», 1908
  •  

Одним из первых приступил к исследованиям в этом направлении Б. Больцано, аналитически доказавший (1817) теорему о промежуточных значениях непрерывной функции; при этом он впервые дал современное определение непрерывной функции и доказал т. н. теорему Больцано ― Вейерштрасса о существовании хотя бы одной предельной точки у всякого бесконечного ограниченного точечного множества. Для полной строгости выводов Б. Больцано не доставало теории действительного числа; в его рукописях, опубликованных лишь в наше время, имеется незавершённый набросок такой теории. Однако небольшая брошюра Б. Больцано (1817) оставалась незамеченной около полустолетия, и реальным отправным пунктом перестройки анализа стали курсы О. Коши, к-рый в 1821 и 1823 опубликовал читанные в Политехнической школе лекции, содержащие строгое изложение теории пределов, теории рядов, определение понятия непрерывности функции и основанное на теории пределов изложение дифференциального и интегрального исчисления (в частности, теорему существования интеграла от непрерывной функции).[3]»

  Андрей Колмогоров, «Математика», 1960-е
  •  

Отец ― Николай Ильич Толстой, который участвовал в Отечественной войне <1812 года>. Между отцом и дедушкой ― в трех фразах ― угадывается некая семейная коллизия, расшифровка которой подразумевается автором в дальнейшем. Пока это эскиз. Сочинение в формате семейной хроники, посвященное войне 1812-го года. По сути, это первый набросок «Войны и мира». Нетрудно понять его замысел: вернуть ― хотя бы в слове ― отца, вернуть счастливое детство. Вернуть (собрать) «летнее» время.[4]

  Андрей Балдин, «Московские праздные дни», 1997

Набросок в мемуарах и художественной прозеПравить

  •  

Замечательно, что порой какой-нибудь найденный нами рисунок вёл его к написанию целой статьи. Как-то в одном раннем альбоме я увидел карандашный набросок, изображавший смертельно измождённое, замученное, омертвелое лицо человека, который был уже по ту сторону жизни, недоступен ни надежде, ни горю; я спросил у Репина, кто это, и он ответил: «Каракозов» ― и рассказал, что он видел Каракозова в тот самый день, когда его, приговорённого к смерти, везли через весь город на виселицу. Этот один рисунок вызвал у художника так много воспоминаний о терроре 1866 года, что он по моей просьбе тогда же написал целый очерк, посвящённый казни Каракозова.[5]

  Корней Чуковский, «Репин — писатель», 1940-е
  •  

24 октября 1910 года я наконец отважился написать письмо Льву Толстому, которое, как я недавно узнал, хранится в толстовском архиве и напечатано полностью в комментариях к его дневникам. «С этим своим планом, ― говорил я в письме, ― я обратился к Владимиру Галактионовичу Короленко, и он, одобрив мою мысль, прислал мне из Полтавы превосходный набросок «Один случай», где рассказывает о суде над Васильевым, которого спасло вмешательство швейцарского правительства.[6]

  Корней Чуковский, «Короленко в кругу друзей», 1950-е
  •  

― Мне он на хрен не нужен, ― грубовато ответил Доценко. ― Можешь его быстренько изобразить? Приблизительно, по памяти. Через несколько минут на чистом листе бумаги появился набросок лица с крутыми скулами и родинкой с левой стороны. У мужчины на заинтересовавшем Доценко рисунке скулы были точь-в-точь такие же, и родинка на том же самом месте.
— Получается, скулы ты для этого выдуманного мужчины у своего Малахова позаимствовал, ― сделал вывод Михаил.[7]

  Александра Маринина, «Иллюзия греха», 1996
  •  

Выполняя задания следователя по отработке возможных связей Григория Дубинюка с убитым ювелиром, Дзюба при каждом удобном случае показывал распечатанные тексты всем подряд в надежде на… Он, собственно, и сам не знал, на что надеется. Наверное, на чудо. В основном люди читали, смотрели на таблицу и пожимали плечами, некоторые говорили: «Бред, чепуха, не пойми что», другие откровенно смеялись и высказывали предположение, что это действительно набросок художественного произведения в смешанном жанре детектива и фэнтези. И только к концу дня нашелся человек, который не отбросил странички презрительным жестом, а прочел их внимательно, после чего уверенно сказал: – Это наброски к ролевой игре.[8]

  Александра Маринина, «Последний рассвет», 2012
  •  

Как долго они ужинали в тот день и о чем только не говорили ― если время от времени в памяти по разным поводам всплывают обрывки давнего спора… Будто там, над бассейном в доме Иммануэля, был составлен черновой набросок целой жизни, длинный перечень главных законов, единственный неотступный путь ― по рваной кромке боли, ― что никогда не давал Леону свернуть в сторону. Он поймал себя на том, что, не отвечая Айе, разглядывает целый взвод больших бутылей на полках за спиной бармена. На каждой значилась фамилия постоянного клиента; однажды уплатив за целую банку, они держали ее тут же, в ресторане, от раза к разу опустошая.[9]

  Дина Рубина, «Русская канарейка», 2014

Набросок в поэзииПравить

  •  

Надо мной гроза гремела,
Ветер вкруг меня шумел,
Вся душа оледенела,
В сердце холод каменел...
Но внезапно нега счастья
Заменила рокот бурь...
Вместо шумного ненастья —
Надо мной Твоя лазурь.[10]

  Александр Блок, «Набросок», 27 ноября 1898
  •  

Взглянѝ- ка, девочка, взглянѝ-ка! ―
В лесу поспела земляника,
И прифрантился мухомор
Объект насмешек и умор…
О, поверни на речку глазы
(Я не хочу сказать: глаза…):
Там утки, точно водолазы,
Ныряют прямо в небеса.
Ты слышишь? ― чьи-то голоса
Звучат так весело̀-задорно
Над обнебесенной рекой?
Дитя, послушай, ― успокой
Свою печаль; пойми, все вздорно
Здесь, на земле…[11]

  Игорь Северянин, «Июневый набросок», 1910
  •  

Астры стоят в высоком стакане,
На сотни верст осыпая цвет.
Я, как слепой, утеряв осязанье,
Молча вхожу в этот пестрый бред.
Средь легких циновок высокие свечи
Тяжело горят желтым огнем.
Это ― сон, колокольный звон, вечность
И на белой стене набросок углем.
Здесь, как встарь, ревнуют дряхлые боги,
Вечера полны духоты и луны.
Но поет кузнечик, и в пыли дороги
Отъезжающим астры еще видны.[12]

  Игорь Юрков, «Астры», 1927
  •  

Я знаю ― ему и сейчас не до смерти.
Я знаю, что смотрит он пристально вниз,
Туда, где остался стоять на мольберте
Последний набросок ― прощальный эскиз.[13]

  Иван Елагин, «Ну вот, погостил и ушел восвояси...», 1985
  •  

Говоришь, зима до сих пор близка?
Сердце вылеплено из одного куска
синей глины. Дурак в роковых вопросах
заплутал. Свет и плесень, куда ни кинь.
Над моей норою звезда̀-полынь
догорает, как черновой набросок
миротворца-Господа. Я устал,
я боюсь в ничто, в хрупкий лжеметалл
обратиться. Но истин немного: чаша ―
это чашка. Венера ― горящий шар.

  Бахыт Кенжеев, «Не спеша доживающий до зимы...», 1999

ИсточникиПравить

  1. В. И. Ленин. ПСС (5-е издание), Т. 6. — М.: Гос. Изд-во политической литературы, 1967 г.
  2. А.Белый. «Луг зелёный». Критика. Эстетика. Теория символизма: в 2-х томах. Том 1. — М.: Искусство, 1994 г.
  3. Колмогоров А. Н. Математика. — М.: Большая Российская энциклопедия, 1998 г., 846 стр..
  4. А.Н.Балдин. «Московские праздные дни». — М.: «Астрель», 2010 г.
  5. К.И. Чуковский. Собрание сочинений. Том 4. — М., «Терра»-Книжный клуб, 2004 г.
  6. К.И. Чуковский. Собрание сочинений. Том 5. — М., «Терра»-Книжный клуб, 2004 г.
  7. Александра Маринина, «Иллюзия греха». — М.: ЭКСМО, 2007 г.
  8. Александра Маринина, Последний рассвет. — М.: ЭКСМО, 2013 г.
  9. Рубина Д. И. Русская канарейка. Блудный сын. — М.: Эксмо, 2015 г.
  10. А. Блок. Собрание сочинений в восьми томах. — М.: ГИХЛ, 1960-1963 гг.
  11. Игорь Северянин, «Громокипящий кубок. Ананасы в шампанском. Соловей. Классические розы.». — М.: «Наука», 2004 г. — стр. 54.
  12. И. Юрков. Полное собрание сохранившихся стихотворений и поэм. — Чернигов: Эсха, 2010 г.
  13. Елагин И.В. Собрание сочинений в двух томах. Москва, «Согласие», 1998 г.

См. такжеПравить