Открыть главное меню

Николай Николаевич Асеев

русский советский поэт, сценарист
Николай Асеев

Николай Николаевич Асе́ев (настоящая фамилия — Штальба́ум; 28 июня (10 июля) 1889 — 16 июля 1963) — русский советский поэт, сценарист, деятель русского футуризма.

ЦитатыПравить

  •  

<Обэриуты> не замечали, что все их усилия, все их попытки обречены на бесплодие именно потому, что пародированность, которая искренне принималась ими за новаторство, могла лишь сосуществовать с архаическими элементами стиха. Они не учли, что издёвка и перекривление традиций возможны лишь в том случае, когда эта традиция сильна. <…> Таким именно образом у Заболоцкого, например, издевательство над этой традицией обернулось в издевательство над действительностью; идиотизм синтаксического штампа превратился в идиотизм содержания.

  — речь на поэтической дискуссии Всероссийского Союза советских писателей, 16 декабря 1931
  •  

Городок был совсем крохотный — всего в три тысячи жителей, в огромном большинстве мещан и ремесленников. В иной крупной деревне народу больше. Да и жили-то в этом городишке как-то по-деревенски: домишки соломой крытые, бревенчатые, на задах огороды; по немощёным улицам утром и вечером пыль столбом от бредущих стад на недальний луг; размерная походка женщин с полными ведрами студеной воды на коромыслах. «Можно, тётенька, напиться?» И тетенька останавливается, наклоняя коромысло.
Город жил коноплёй. Густые заросли чёрно-зелёных мохнатых метёлок на длинных ломких стеблях окружали город, как море. На выгоне располагались со своим нехитрым снаряжением свивальщики веревок; за воротами домов побогаче видны были бунты пеньки; орды трепачей, нанятых задешево бродячих людей, сплошь в пыли и кострике, расправляли, счесывали, трепали пеньку. Над городом стоял густой жирный запах конопляного масла — это шумела маслобойка, вращая решетчатое колесо. Казалось, что конопляным маслом смазаны и стриженные в кружок головы, и широкие расчесанные бороды степенных отцов города — почтенных старообрядцев, у которых на воротах домов блестел медный осьмиконечный крест. Город жил истовой, установленной жизнью.
Малый город, а старинный. Имя ему было Льгов;.. <…> Любили <…> игры. Например, поход в конопли, которые представлялись нам заколдованным лесом, где живут чудовища…

  — «Путь в поэзию», 1957—1962

СтихиПравить

  •  

Белые бивни
Белые бивни бьют
Белые бивни бьют в ют.
В шумную пену
В шумную пену бушприт
В шумную пену бушприт врыт.
Вы говорите:
Вы говорите: шторм —
Вы говорите: шторм — вздор?
Некогда длить
Некогда длить спор! <…>


Будет Вестминстер
Будет Вестминстер в пыль разбит
золотом, вставшим
золотом, вставшим со дна пучин.
Станет луною
Станет луною сверкать гладь.
Золотом будет
Золотом будет звенеть стих.
Это тяжёлая
Это тяжёлая дней кладь
гордых потомков
гордых потомков потопит твоих.

  — «Чёрный принц», 1923

  •  

Мне даже подумать страх,
Что, к ветру речей строга,
Ты видишь во мне врага. <…>
Что там, где и надо б желчь, —
Стихов твоих сот тяжел.
За страшную жизнь твою,
За жизнь в ледяном краю,
Где смешаны блеск и мрак,
Не враг я тебе, не враг. — продекламировал в разговоре с ней[1]

  — «А. А. Ахматовой», 1924

  •  

Я лирик
по складу своей души,
По самой строчечной сути.

  — «Свердловская буря», 1925

  •  

Раненым медведем
Раненым медведем мороз дерёт. <…>
Белыми копытами
Белыми копытами лёд колотя,
тени по Литейному —
тени по Литейному — дальше летят. <…>
Глухие гитары,
Глухие гитары, высокая речь…
Кого им бояться
Кого им бояться и что им беречь?
В них страсть закипает,
В них страсть закипает, как в пене стакан:
впервые читаются
впервые читаются строфы «Цыган»
Тени по Литейному
Тени по Литейному летят назад.
Брови из-под кивера
Брови из-под кивера дворцам грозят.
Кончена беседа.
Кончена беседа. Гони коней!
Утро вечера —
Утро вечера — мудреней.
Что ж это,
Что ж это, что ж это,
Что ж это, что ж это, что ж это за песнь?!
Голову
Голову на руки белые
Голову на руки белые свесь.
Тихие гитары,
Тихие гитары, стыньте, дрожа:
синие гусары
синие гусары под снегом лежат!

  — «Cиние гусары», 1926

  •  

… нам,
… нам, весенним людишкам,
под гром и грохот
под гром и грохот летучих лучей
скатиться
скатиться по лёгким
скатиться по лёгким сквозным ледышкам
в весенний
в весенний пенный,
в весенний пенный, льюнный ручей.
Ударил в сердце
Ударил в сердце горячий гром бы,
и радостью
и радостью новых,
и радостью новых, свежих времён,
вертушкой
вертушкой горячей солнечной бомбы
конец зимы
конец зимы чтоб был заклеймён!

  — «Конец зиме», 1926-1927

  •  

Мы живём
Мы живём ещё очень рано,
на самой
на самой полоске зари,
что горит нам
что горит нам из-за бурьяна,
нашу жизнь
нашу жизнь и даль
нашу жизнь и даль озарив.
Мы живём
Мы живём ещё очень плохо,
ещё
ещё волчьи
ещё волчьи зло и хитро,
до последнего
до последнего щерясь
до последнего щерясь вздоха
под ударами
под ударами всех ветров.
Но не скроют
Но не скроют и не потушат,
утопив
утопив в клевете и лжи,
расползающиеся
расползающиеся тучи
наше солнце,
наше солнце, движенье,
наше солнце, движенье, жизнь.

  — «Мы живём…», 1928

  •  

Как звездочёт
наблюдает планету
за миллионы миль, —
я изучаю действительность эту,
в вечность плывущую быль. <…>

Весеннее человечество!
В подъём подымайся скорей,
очищенное от нечисти
угрюмых концлагерей;
от сумрачного палачества,
из рук у злобы тупой,
отбитое навек и начисто, —
раскройся душой и пой.
Пой песню окрепнувшей юности
на высветленном пути,
куда тебе силу
свою нести, —
как листьями шелести.
Пой песню победного племени
о славе старых знамен,
о светом пронзённой
темени
назад отступивших времён.
Чтоб в рощах
дороги асфальтовые
кружились
из края в край,
чтоб, дрожью весенней
прохватывая,
в зрачках отражался
май!

  — «Весеннее человечество», 1941-1946

  •  

Из четырёх времён в году
весна милей и ярче всех:
с полей последний сходит снег,
и почки пучатся в саду;
она не терпит зимних бурь,
она людей зовёт к труду
и, как зима бровей ни хмурь, —
выводит на небо звезду.

Из четырёх времён в году
лето светлей и жарче всех:
оно дает созреть плоду
и рассыпает свет и смех; <…>

Из четырёх времён в году
осень ясней и тише всех:
не слышно птиц, и на виду
последний вызревший орех; <…>

Из четырёх времён в году
зима свежей и крепче всех:
она пруды кует в слюду
и заячий меняет мех…

  — «Четыре времени года», 1950

  •  

Снег и снег, и ель в снегу —
в белых пачках — балериной,
снег зажёгся на лугу
ювелирною витриной.

Иней мечет жемчуга,
ветка вверх взметнется тенью,
и осыплются снега
театральным привиденьем.

Белый прах провьет столбом,
чтоб развеяться бесшумно,
в небе еле голубом
всё безмолвно и бездумно…

  — «Зима», 1953

  •  

Задумавшиеся деревья,
задористые лучи,
в оврагах — ревущие ревмя
всклокоченные ручьи.

На ветра скрещенных саблях
сложил свою голову снег,
и свищет отходную зяблик
зиме уходящей вослед.

  — «Февраль», 1953

  •  

Открой скорей ресницы,
не в зимнем беспамятном сне:
звенят, звенят синицы
повторную славу весне.

  — «Март», 1953

  •  

Что выделывают птицы!
Сотни радостных рулад,
эхо по лесу катится,
ели ухом шевелят…

  — «Июнь», 1953

  •  

Перенюханы все цветы,
пересмотрены все звезды;
мне всех гор пламенели хребты,
всех зверей тяжелела поступь!

В мире было что посмотреть,
что приметить и что послушать:
ввысь стволов уходящая медь,
отдаленные крики петушьи;

Дым меж веток висел слоист
синеватою пеленою;
вверх ладонью кленовый лист
как литой блестел под луною;..

  — «Сентябрь», 1953

  •  

Хорошо, что были вы живы,
громкозвучный, смелый, большой;
никогда не бывали лживы,
никогда не кривили душой.

С вами весело было смеяться,
с вами неба — синей синева;
с вами нечего было бояться
отставать или унывать.

  «Маяковскому», 1953

  •  

Люди! Бедные, бедные люди!
Как вам скучно жить без стихов,
без иллюзий и без прелюдий,
в мире счётных машин и станков!

Без зеленой травы колыханья,
без сверканья тысяч цветов,
без блаженного благоуханья
их открытых младенчески ртов!

О, раскройте глаза свои шире,
нараспашку вниманье и слух, —
это ж самое дивное в мире,
чем вас жизнь одаряет вокруг!

  — «Ромео и Джульетта», 1955

  •  

Вам хотелось бы знать
Вам хотелось бы знать тайну Эдвина Друда?
Это Диккенса
Это Диккенса самый последний роман.
Он его не окончил.
Он его не окончил. Осыпалась груда,
и молочной стеной
и молочной стеной опустился туман.
Вы мне станете петь
Вы мне станете петь про нелепость,
Вы мне станете петь про нелепость, про дикость
всяких тайн,
всяких тайн, от которых и пепел остыл.
А ко мне приходил
А ко мне приходил в сновидениях Диккенс
и конец,
и конец, унесённый с собою,
и конец, унесённый с собою, открыл. <…>
Эту тайну
Эту тайну я только пред теми открою,
наклонившись над ухом,
наклонившись над ухом, тому прошепчу,
кто докажет
кто докажет всей страстью своею,
кто докажет всей страстью своею, всей кровью,
что фантазия наша
что фантазия наша ему по плечу.

  — «Тайна Эдвина Друда», 1958

  •  

Зверинец яростных людей!
Пустыня раскаленная!
Читатель, в ужасе седей:
вот правда не салонная.

  — «Зверинец яростных людей», 1960

  •  

В конце концов всё дело в том,
что мы — как все до нас — умрём…
Тим-там, тим-том!

Матрос пьёт ром, больной пьёт бром,
но каждый думает о том;
ведь вот ведь дело в чём!

Один умрёт, построив дом,
другой — в чужом углу сыром… <…>

Один был прям, другой был хром,
красавец — тот, а этот — гном; <…>

Один имел прекрасный слог,
другой двух слов связать не мог,
в грамматике был плох.

Один умолк под общий плач,
другого доконал палач:
уж очень был горяч.

А любопытно, чёрт возьми,
что будет после нас с людьми,
что станется потом? <…>

Открыть бы хоть один бы глаз,
взглянуть бы хоть единый раз:
что будет после нас?!

Но это знать — напрасный труд,
пустого любопытства зуд;
ведь вот ведь дело в чём!

Все семь всемирных мудрецов
не скажут, что в конце концов…

  — «В конце концов» (На мотив Р. Бёрнса), 1956-1961

  •  

Маяковский <…>
сказал бы:
сказал бы: «Детка,
я
я работаю
я работаю на ходу!»
И,
И, услышанный всем народом,
в громогласье
в громогласье своих стихов, —
гулливеровским
гулливеровским пешеходом
он ушел бы
он ушел бы за грань веков!

  — «Бессонные стихи», 1962

  •  

Уголь приближается к алмазу
не одну, а много сотен лет;
так народом медленно, не сразу
выдаётся на-гора поэт.

Всё же, как он в недрах вызревает?
Как там происходит этот рост?
Как в себя он под землёй вбирает
молчаливое мерцанье звёзд? <…>

Скажешь, уголь? Нет, уже не уголь:
сжатый прессом тысячи веков,
он вместил и черный пламень юга,
и слепую искристость снегов.

Не бывать искусственным талантам,
стоящим дешевые гроши,
вровень с настоящим бриллиантом,
режущим простую гладь души.

  — «Алмазы», 1962

Об АсеевеПравить

  •  

Не слышит,
но не сдаётся.
Не пишет,
но издаётся.[2]

  — анонимная эпиграмма
  •  

… это — замечательный лирик и поэт по преимуществу, с прирождённой слагательской страстью к выдумке и крылатому, закруглённому выражению, так безупречны и не имеют себе равных «Русская сказка», «Огонь», стихи о детях и беспризорных[3] и всё то, что наравне со всеми, и в этом отношении без соперников, с такой душевной прозрачностью, глубиной и естественностью писал Асеев на революционные, историко-гражданские и общечеловеческие темы.[4]

  Борис Пастернак, «Другу, замечательному товарищу», 1939
  •  

Нас смущала искусственность его поэзии, холодок «мастерства», который, уничтожая поэта, делал его «специалистом», выполняющим «социальный заказ». Этот асеевский термин в большом ходу был в те годы. <…>
Но в начале двадцатых годов это был популярный, любимый Москвой поэт, от которого ждали стихов больше даже, чем от Маяковского. От Маяковского ждали шума, скандала, хорошей остроты, веселого спора-зрелища. Асеев казался нам больше поэтом, чем Маяковский,..

  Варлам Шаламов, «Двадцатые годы», 1962

О произведенияхПравить

  •  

В ритмике «Чёрного принца» Асеева были скрыты все будущие «находки» «тактовика» Сельвинского.
«Чёрный принц» читался всюду. Это было ритменное открытие, новость.

  — Варлам Шаламов, «Двадцатые годы»
  •  

«Синие гусары» были эстетической уступкой, лирическим отступлением на главном направлении лефовского стиха. Это едва ли не единственное стихотворение Асеева, где он использует тактовик — чужой размер, оружие конструктивистов, которым лефовцы не пользовались. Сам по себе весёлый ритм «Синих гусар» барабанил о лефовском провале и свидетельствовал о распаде «Нового Лефа».

  — Варлам Шаламов, «Асеев», 1970-е
  •  

Удивляются — почему [гусары] синие? По цвету мундира? Не в этом дело, не в исторических реалиях: синева здесь не столько цветовой, сколько эмоциональный тон, окрашивающий обычную для Асеева сказку или легенду. В этот раз — о декабристах.

  — Игорь Шайтанов, «Благополучный Асеев?..»

Статьи о произведенияхПравить

ПримечанияПравить

  1. И. Шайтанов. Благополучный Асеев?.. // Н. Н. Асеев. Стихотворения и поэмы. — М.: Художественная литература, 1990.
  2. Эпиграмма. Антология Сатиры и Юмора России ХХ века. Т. 41. — М.: Эксмо, 2005. — С. 333. — Тираж: 8000 экз.
  3. Видимо, имеет в виду стихотворение «За синие дали» из сб. «Оранжевый свет» (прим. И. Шайтанова, «Благополучный Асеев?..»).
  4. Литературная газета. — 1939, 26 февраля.