Татьяна Львовна Щепкина-Куперник

русская-советская писательница, драматург, поэтесса, актриса и переводчица

Татья́на Льво́вна Ще́пкина-Купе́рник (1874-1952) — русская и советская писательница, драматург, поэтесса и переводчица.

Татьяна Щепкина-Куперник
Schepkina-Kupernik by Repin.jpg
Т. Л. Щепкина-Куперник.
Портрет работы И. Репина (1914)
Wikipedia-logo-v2.svg Статья в Википедии
Wikisource-logo.svg Произведения в Викитеке
Commons-logo.svg Медиафайлы на Викискладе

Родилась в известной московской семье, отец — видный адвокат Лев Куперник, мать — Ольга Петровна Щепкина, пианистка, ученица Николая Рубинштейна и внучка известного актёра Михаила Щепкина.

Татьяна Щепкина-Куперник в афоризмах и анекдотахПравить

  •  

Сегодня была у Щепкиной-Куперник, которая рассказывала, что корректор переделала фразу «на камине стояли Марс и Венера» в «Маркс и Венера».[1]

  Фаина Раневская, «Вся жизнь», 1950-е

Прозаические цитатыПравить

  •  

Он при этом уверял меня, что нарочно со мной крестил, а то я непременно заставила бы его жениться на мне. (В то время браки между кумовьями были запрещены.) И объяснял, что нам никак нельзя жениться ― потому что он писатель, а я писательница, и мы «непременно стали бы грызться».Он вообще очень дразнил меня, но поддразнивание его было так добродушно, что обижаться на него нельзя было, и я первая от души смеялась, особенно так как знала, что А. П. дразнит только тех, к кому он относится хорошо. Больше меня он дразнил, кажется, только Лику <Мизинову>. Он поставил у себя на камине мой портрет в бальном платье и с веером и на нем написал: «Lisez Schepkin-Coupernic!» («Читайте Щепкину-Куперник!») ― в подражание А. И. Урусову, знаменитому адвокату и литературному критику, который так обожал Флобера, что, когда у него попросили для благотворительного сборника автограф ― написал по-французски под своим портретом: «Lisez Flaubert!» («Читайте Флобера!»[2]

  — из статьи «О Чехове», 1952
  •  

С какой гордостью он показывал мне, бывало, каждый новый розовый куст, каждый тюльпан, расцветающий весной, и говорил, что для него нет больше удовольствия, чем следить, «как он лезет из земли, как старается» ― и потом пышно расцветает. Я редко встречала мужчин, ― кроме разве садоводов, которые так любили бы и знали цветы, как А. П. Ему даже не странно было дарить цветы, хотя это было не принято по отношению к мужчинам. Но я помню, как, когда он уезжал за границу, как-то мне захотелось ему привезти цветов на дорогу, и я подарила ему букет бледно-лиловых гиацинтов и лимонно-жёлтых тюльпанов, сочетание которых ему очень понравилось. На одной из книг, ― томик пьес, который он подарил мне, ― стоит шутливая надпись: «Тюльпану души моей и гиацинту моего сердца, милой Т.Л.» ― и наверно, когда он делал эту надпись, перед его глазами встала Москва, первая капель, мартовский ветер, обещающий весну… и наша весёлая компания, приехавшая на Курский вокзал проводить его и чокнуться стаканами вина, пожелав счастливого пути…[2]

  — из статьи «О Чехове», 1952

Поэтические цитатыПравить

  •  

Я хочу быть свободной, как ветер степей,
Как волшебная песня поэта,
Вырвать душу свою из мертвящих цепей,
Из оков лицемерного света.
Я хочу никогда никого не просить,
Я хочу безграничной свободы ―
Я хочу без стесненья ласкать и любить
Меж красот вечно юной природы.[3]

  — «Credo», 1898
  •  

Какой печальный день! Нависли облака
Тяжелою и серой пеленою;
Дождь моросит… Гнетущая тоска
И кажется земля усталой и больною.
Не видно солнца! Скрывшись в небесах,
Оно свой путь свершает невидимкой;
Блестящий шар в свинцовых облаках
Задернут траурною дымкой.
Оно исчезнет… в небе не блеснет
Заката луч прощальною улыбкой
Как будто этот день и солнечный восход
Все было только странною ошибкой.[4]

  — «Больное утро», 1898
  •  

Блестела золотом кленовая аллея;
В саду ещё цвели последние кусты
Пунцовых георгин; поспевшая рябина
Краснела гроздьями; белеясь, паутина
Летала в воздухе, а жёлтые листы,
На землю падая, кружились с лёгким шумом.[4]

  — «В лиловом сумраке вагона», 1898
  •  

В углу запущенного сада
Цветет особенный мирок,
Живая вьется там ограда
И часто пчёл гудит роек.
Там бледно-розовая смолка,
И мак из пурпурного шёлка,
И голубые васильки,
И кашка с запахом медовым,
И с легким отблеском лиловым
Изящной мальвы лепестки.
На них играют солнца блики,
Но всех милей из их семьи
Цветы миндальной повилики,
Цветы любимые твои.
С какою нежной, цепкой лаской
Они вкруг розы обвились,
Какою розоватой краской
Они от счастья залились![4]

  — «Повилика», 1898
  •  

Все нет грозы, но уж свинцовой тучей
Затянут весь померкший небосклон;
Я жду ― удар раздастся неминучий
И за собой грозу притянет он.
Природа вся в каком-то напряженье.
Затихло все, тяжелый парит зной.
Ни шороха, ни звука, ни движенья,
Но быть грозе ― и страх владеет мной.[4]

  — «Перед грозой», 1901
  •  

Другая дочка ― всей семьёй
Считалась будущей звездой:
В ней находили с Дузе сходство!
«Такое ж позы благородство,
Бровей страдальческий излом
И меланхолия во всём»!
Она была «полна загадки»,
Влачила белых платьев складки,
Стройна, бледна, весьма горда,
Привыкла кушать очень мало
И не смеялась никогда...[4]

  — из поэмы «Марьянна Волховская», 1907
  •  

Моя прекрасная страна,
Волшебная страна!
Там ясен свет, и тепел мрак,
И нежит тишина.
Повсюду веет там кругом,
Как сладостный наркоз,
Дыханье диких орхидей
И нежных чайных роз.[4]

  — «Волшебная страна», 1913
  •  

У самых рельсов сад зеленый,
Жилье в саду таится там.
И день и ночь студент учёный
Глотает там за томом том.
Один проглотит ― там неврозы,
Другой проглотит ― экссудат… <...>
Краснеют кисти барбариса,
Желтеют звёзды ноготков,
И грациозно бродит Киса
Средь золотящихся кустов... <...>
Там создаются провансали
В единый миг из ничего:
Кто ни отведает ― тот ахнет…
Там ― Кисий дух, там Кисью пахнет.
Там я живу, и чай там пью,
Гуляю там в саду зеленом,
С студентом там веду ученым…

  — «Владыкино», 1926
  •  

Но все прошло, растаяло, исчезло,
Ушла любовь, успехи, достиженья.
И светом немерцающим ― одна
Мне озаряет дни доныне дружба
И помогает ношу донести,
Со мной былое вместе вспоминая,
И вот теперь, как будто птица страус,
Что зарывает голову в песок
И думает, что так себя спасает, ―
Я память зарываю глубоко
В былые дни и думаю, что этим
Спасаюсь от действительности грозной.
А дальше? Что-то вписано давно,
Быть может, и какая-нибудь радость,
Быть может, и еще иное горе
Что б ни было: все это есть уже
И изменить его ничто не в силах.[4]

  — «И вот я перелистываю вновь...», 1939

Цитаты из песенПравить

  •  

Ах, я влюблён в глаза одни,
Я увлекаюсь их игрою...
Как дивно хороши они,
Но чьи они, я не открою.
Едва в тени густых ресниц
Блеснут опасными лучами,
И я упасть готов уж ниц
Перед волшебными очами.[5]

  — «Глаза» (романс), 1901
  •  

От павших твердынь Порт-Артура,
С кровавых манчжурских полей
Калека-солдат истомлённый
К семье возвращался своей.[6]

  — «На родине», 1905

Цитаты о Щепкиной-КуперникПравить

  •  

Много лет спустя, после всего, и пролога, и представления, и конца спектакля, уже в эмиграции, в Париже, покойный ныне князь В. В. Барятинский рассказывал, как однажды ночью на Rue de Passy, ― и еще и луна была при этом, ― услышал он откуда-то, совсем неподалёку доносившиеся до него как-то странно, но очаровательно исковерканные, знакомые, ну, совсем знакомые стихи и строфы.
― Я остановился как вкопанный, ― рассказывал В. В. ― В лунную ночь, в Пасси, кто мог бы быть этот сумасшедший, во всеуслышание декламирующий, влюблённо и усердно коверкая строфы Ростана, в запомнившемся навсегда переводе Щепкиной-Куперник?! Луна вышла из облаков, я почти поравнялся с неизвестным, бьюсь об заклад, что вы будете так же поражены, как и я: это был никто иной, как сам Эдмонд Ростан. Потом он мне признавался, что музыка русской стихотворной речи так его увлекала, а в переводе Щепкиной-Куперник было столько звуковой правды в смысле передачи французского текста, что он, Ростан, после каждого спектакля, ― в это время наш театр, в котором Лидия Борисовна Яворская играла то «Орлёнка», то «Принцессу Грёзу», уже в течение трёх недель с успехом гастролировал в Париже, ― все больше и больше проникался и все легче и легче усваивал, следя по собственному французскому оригиналу, стихи Татьяны Львовны, которая впрочем, тут же недалеко от автора, сидела в партере. Ростан ее очень любил и высоко ценил.[7]

  Дон Аминадо, «Поезд на третьем пути», 1954
  •  

Сегодня была у Щепкиной-Куперник, которая рассказывала, что корректор переделала фразу «на камине стояли Марс и Венера» в «Маркс и Венера». Она говорила, что Ермолова была так равнодушна к деталям, что, играя Юдифь в «Уриель Акоста», не снимала нательного креста, и никто не замечал этого, хотя крест был виден ― не замечали, так играла Ермолова. Гибель Михоэлса ― после смерти моего брата самое большое горе, ― самое страшное в моей жизни».[1]

  Фаина Раневская, «Вся жизнь», 1950-е
  •  

Одно время он был настолько увлечён Ростаном в переводе Щепкиной-Куперник, что даже начал писать рифмованным шестистопным ямбом пьесу под названием «Двор короля поэтов», явно подражая «Сирано де Бержераку»...[8]

  Валентин Катаев, «Алмазный мой венец», 1977
  •  

12 января а родилась Татьяна Щепкина-Куперник, литератор и переводчик. Николай Любимов в своих воспоминаниях «Неувядаемый цвет» отмечает, что «Татьяна Львовна талантливо и умно прожила свою жизнь. Она быстро ориентировалась в обстановке. Глаза у нее были близорукие, а душа и ум дальнозоркие». «Глядя на Татьяну Львовну и Николая Борисовича, можно было подумать, что это безоблачно счастливая, дружная пара. Но ― «капля вод ― полна трагедий». Николая Борисовича, статного, голубоглазого, с седой прядью, до самой его смерти осаждали дамы, и осаждали отнюдь не без успеха. Татьяна Львовна как-то призналась Касаткиной: «Я всю жизнь ухаживала за моим мужем, а он ухаживал за другими женщинами». О том, чего это стоило Татьяне Львовне, знала только ближайший ее друг Маргарита Николаевна. А на людях она делала хорошую мину при плохой игре. Она даже принимала у себя некоторых поклонниц Николая Борисовича, была с ними светски любезна. И в этом опять-таки сказывался ее ум и такт… Тем, что она смотрела сквозь пальцы на его похождения, в иных случаях растягивавшиеся на годы, притворялась, будто они ей безразличны, ибо она-де уверена в прочности его чувства к ней, а его победы ей даже льстят, она только еще сильнее привязывала его к себе. Смерть Николая Борисовича Полынова (в 1939) она переживала тяжело, так тяжело, что это даже явилось неожиданностью для близких…[9]

  Юрий Безелянский, «В садах любви», 1993
  •  

Вахтанговцы играли пьесу в транскрипции Т. Л. Щепкиной-Куперник. Да и в полном, еще дореволюционном собрании сочинений Ростана (которое я имел) был тот же перевод. Именно в этом стихотворном варианте я и намеревался писать сценарий. Однако, вгрызаясь в материал и примеряя его к современности, сравнивая стихи Щепкиной-Куперник со стихами Айхенвальда, написанными на шестьдесят лет позже, я обнаружил любопытные закономерности. Перевод Айхенвальда был суше, строже, нежели щепкино-куперниковский. Гражданские стихи в новом переложении были резче, современнее, ближе нынешнему зрителю. Однако лирические монологи, любовные сцены, написанные крупным мастером перевода Щепкиной-Куперник, звучали как музыка ― нежно, звучно, страстно. Я решил соединить оба перевода, взяв из каждого его сильные стороны, и привлек к этой работе Юрия Айхенвальда. Он должен был написать стихотворные соединительные стыки так, чтобы «швы» не чувствовались.[10]

  Эльдар Рязанов, «Подведённые итоги», 1998
  •  

Раневская откинулась в кресле, положила ногу на ногу и задумчиво произнесла:
― Кстати, эта блядь Книппер-Чехова
Татьяна Николаевна почувствовала, как стены комнаты закачались вокруг нее и в глазах потемнело. А Татьяна Львовна Щепкина-Куперник, мечтавшая когда-то выйти замуж за Чехова, вся встрепенулась и защебетала:
― Вот именно блядь, как вы это, Фаина Георгиевна, верно сформулировали, именно блядь! Какая же вы наблюдательная!
Что было дальше, Татьяна Николаевна помнила смутно. Но продолжала свой рассказ об их приключениях с Раневской.[11]

  — Лев Дурнов, «Жизнь врача». Записки обыкновенного человека, 2001

ИсточникиПравить

  1. 1,0 1,1 Алексей Щеглов. «Фаина Раневская. Вся жизнь». — М.: Захаров, 2003 г.
  2. 2,0 2,1 Т. Л. Щепкина-Куперник в книге: «А. П. Чехов в воспоминаниях современников». — М.: «Художественная литература», 1986 г.
  3. Т. Л. Щепкина-Куперник. Избранные стихотворения и поэмы. — М.: ОГИ, 2008 г.
  4. 4,0 4,1 4,2 4,3 4,4 4,5 4,6 Т. Л. Щепкина-Куперник. Избранные стихотворения и поэмы. — М.: ОГИ, 2008 г.
  5. На этот популярный романс Михаил Савояров написал не менее популярную пародию-ответ с таким же названием.
  6. «Русские песни и романсы». Классики и современники, — Москва, «Художественная литература», 1989 г.
  7. Дон-Аминадо. «Поезд на третьем пути». - М.: Книга, 1991 г.
  8. Катаев В.П. Трава забвенья. — Москва, «Вагриус», 1997 г.
  9. Юрий Безелянский, «В садах любви. Хроника встреч и разлук». — М.: Вагриус, 2002 г.
  10. Э.Рязанов, Э.Брагинский. «Тихие омуты». ― М.: Вагриус, 1999 г.
  11. Л. Дурнов, «Жизнь врача». Записки обыкновенного человека. — М.: Вагриус, 2001 г.

СсылкиПравить