Ружьё

ручное огнестрельное оружие
Перед охотой на куропатку

Ружьё — в современном узком значении — длинноствольное стрелковое оружие, предназначенное для удержания и управления при стрельбе двумя руками с упором приклада в плечо, гладкоствольное или комбинированное (с гладкими и нарезными стволами), стреляющее пулей или дробью.

До относительно недавнего времени (начало XX века) «ружьё» в широком смысле означало любое длинноствольное ручное оружие, включая нарезное и автоматическое, а в самом раннем значении это слово было в русском языке практически синонимом слова «оружие». В русской художественной литературе середины XIX-XX века под словом «ружьё» чаще всего разумелось охотничье оружие.

Ружьё в научно-популярной литературе и публицистикеПравить

  •  

Прежде войны со Швециею Россия, почитай, никакого железа не имела, а довольствовалась шведским, но как война началась и оное покупкою чрез галанцов и агличан стало надмерно дорого, то принудило нас искать руд и заводить заводы, чрез что так приобрели, что шведы рады бы ныне нам и во время военное не токмо железо, но и деланное ружье продавать, токмо бы у нас заводы остановить.[1]:316.

  Василий Татищев, «Рассуждение о проекте тарифа для астраханского порта», 1743
  •  

Несколько лет тому назад один кучер, подозревавший товарища своего, денщика, в воровстве, потребовал, чтобы этот шел с ним к ворожее, жившей у триумфальных ворот, по Петергофской дороге. Пришли, ворожея еще спала; кучер просидел с денщиком за воротами около часу, потом пошел справиться, не пора ли? Говорят: можно. Он возвращается, зовет товарища — но его нет, и нет по сей день. Струсив ворожеи, при нечистой совести, он бежал и пропал без вести. Для такой же острастки кладут на столе заряженное ружье и велят всем целовать его в дуло, уверяя, что оно вора убьет. Кто боится этого и виноват, тот признается, или, по крайности, откажется, под каким-нибудь предлогом, от целования ружья.

  Владимир Даль, «О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа», 1846
  •  

Я думал сначала говорить подробно в моих записках вообще о ружейной охоте, то есть не только о стрельбе, о дичи, о ее нравах и местах жительства в Оренбургской губернии, но также о легавых собаках, ружьях, о разных принадлежностях охоты и вообще о всей технической ее части. Теперь, принявшись за это дело, я увидел, что в продолжение того времени, как я оставил ружье, техническая часть ружейной oxoты далеко ушла вперед и что я не знаю ее близко и подробно в настоящем, современном положении.

  Сергей Аксаков. «Записки ружейного охотника», 1852
  •  

Действительно, в течение двадцати пяти лет, которые протекли с тех пор, как почтенный г. А-в перестал охотиться, и собаки, и ружья, и ружейные принадлежности — все изменилось. <...> Английские ружья Мантона, Мортимера, Пордея заменили не только Моргенротов и Штарбусов, но даже Лепажей; немецкие, венские и пражские ружья совсем вышли из употребления; за ними осталось только преимущество дешевизны, при довольно прочной отделке; но если не наши тульские, то варшавские, Беккера, стоят, конечно, выше их. Двадцать пять лет тому назад еще не возникал вопрос (сознаюсь откровенно, для меня самого не вполне разрешенный) — вопрос о том, должно ли почитать изобретение ружей, заряжающихся сзади (a la Robert или Lefaucheux), шагом вперед в искусстве или, напротив, пустой и бесплодной попыткой? суждено ли им вытеснить ружья, заряжающиеся через дуло, или нет? Много выгод представляют ружья a la Robert, но и невыгод много; обо всем этом вы ни слова не найдете у г. А-ва. Э. Блаз посвятил целую главу этому вопросу. Он кончает тем, что отвергает ружья a la Robert; но граф Ланжель, автор книги «Hygiene des chasseurs», стоит за них.

  Иван Тургенев, «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии. С. А.-ва», 1852 г.
  •  

Трафаретное соображение, что на курковом ружье видно, готово ли оно к выстрелу, совершенно неосновательно. В нем не видно, заряжено ли оно. А сверх того, в сумерках, на бегу, в суете, и т. д., и т. д., — т. е. именно, когда и случаются опасные положения, — обыкновенно никому не видно, подняты или спущены курки, да и большинство несчастий происходит именно при спущенных курках.
Ружье всякое и всегда — опасная вещь, и есть только одно средство его обезопасить: всегда неотступно следить и за собой, и за товарищами, чтобы соблюдались те два — три простые, но необходимые правила, которые делают ружье безопасным. Из них же первое — никогда не направлять дула на людей.
Но именно от этого — то предохранитель и отучает людей даваемой им призрачной безопасностью: как часто в ответ на замечание о неправильном держании ружья слышишь ответ: «да ведь предохранитель опущен!» Очень важен для стрельбы спуск: если он слишком туг, то трудно хорошо стрелять; а если слаб, то легко происходят случайные или преждевременные выстрелы. Спуск должен до некоторой степени соответствовать весу ружья: чем тяжелее ружье, тем и спуск должен быть туже.[2]

  Сергей Бутурлин, «Дробовое ружье и стрельба из него», 1926
  •  

Драгомиров противопоставлял дух технике, не сознавая, что техника отнюдь не враг духа, а его ценный союзник и помощник, позволяющий сберечь силы и кровь бойца. <…> Считая, что всякого рода техника ведет непременно к угашению духа, Драгомиров всей силой своего авторитета противился введению магазинного ружья и скорострельной пушки, которыми уже были перевооружены армии наших вероятных противников. Когда же, несмотря на все его противодействие, скорострельные орудия были введены, Драгомиров все-таки добился, чтобы они были без щитов, «способствующих робости».[3]

  Антон Керсновский, История Русской Армии, 1938
  •  

В военных кругах имелось немало противников магазинных ружей, придерживавшихся традиционного правила «стреляй редко, но метко» и полагавших, что эти ружья себя оправдывали бы, если бы одного человека надо было бы убивать несколько раз. Даже такой выдающийся военный теоретик и педагог, как М. И. Драгомиров, являлся противником не только магазинных ружей, но и огнестрельного оружия вообще, которое отвечает лишь самосохранению, тогда как штык — самоотверженности. <…> В своей статье «Армейские заметки» М. И. Драгомиров называл стрельбу из магазинных винтовок «бестолковой трескотней», а магазинки считал оружием хуже, чем однозарядные винтовки, так как они тяжелее и сложнее однозарядных, требуют длительного времени для перезаряжания магазина.[4]

  Владимир Мавродин, Валентин Мавродин, «Из истории отечественного оружия. Русская винтовка», 1981

Ружьё в мемуарах и художественной прозеПравить

  •  

Этот человек ходил и зиму и лето в желтоватом нанковом кафтане немецкого покроя, но подпоясывался кушаком; носил синие шаровары и шапку со смушками, подаренную ему, в веселый час, разорившимся помещиком. К кушаку привязывались два мешка, один спереди, искусно перекрученный на две половины, для пороху и для дроби, другой сзади — для дичи; хлопки же Ермолай доставал из собственной, по-видимому неистощимой, шапки. Он бы легко мог на деньги, вырученные им за проданную дичь, купить себе патронташ и суму, но ни разу даже не подумал о подобной покупке и продолжал заряжать свое ружье по-прежнему, возбуждая изумление зрителей искусством, с каким он избегал опасности просыпать или смешать дробь и порох. Ружье у него было одноствольное, с кремнем, одаренное притом скверной привычкой жестоко «отдавать», отчего у Ермолая правая щека всегда была пухлее левой. Как он попадал из этого ружья — и хитрому человеку не придумать, но попадал.

  Иван Тургенев, «Ермолай и мельничиха», 1847
  •  

Я увидал огромные серые глаза на подвижном, оживленном лице — и всё это лицо вдруг задрожало, засмеялось, белые зубы сверкнули на нем, брови как-то забавно поднялись… Я вспыхнул, схватил с земли ружье и, преследуемый звонким, но не злым хохотаньем, убежал к себе в комнату, бросился на постель и закрыл лицо руками.

  Иван Тургенев, «Первая любовь», 1860
  •  

Не берусь день за день и удар за ударом описывать наших более или менее удачных полеваний, ограничиваясь воспоминаниями о моментах более мне памятных. В то время еще не было в употреблении ружей, заряжающихся с казенной части, и Тургенев, конечно, был прав, пользуясь патронташем с набитыми заранее патронами; тогда как я заряжал свое ружье из пороховницы с меркою и мешка-дробовика, называемого у немцев Schrot-Beutel, причем заряды приходилось забивать или нарубленными из шляпы кружками, или просто войлоком, припасенным в ягдташе. У меня не было, как у Тургенева, с собою охотников, заранее изготовляющих патроны; а когда при отъезде на охоту необходимо запасаться, сверх переменного белья, всеми ружейными принадлежностями, то отыскивать что-либо в небольшом мешке весьма хлопотливо и неудобно, и Борисов очень метко обозвал это занятие словами: «тыкаться зусенцами». Конечно, такое заряжение шло медленнее, и когда Тургеневу приходилось поджидать меня, он всегда обзывал мои снаряды «сатанинскими». Помню однажды, как собака его подняла выводок тетеревей, по которому он дал два промаха и который затем налетел на меня. Два моих выстрела были также неудачны навстречу летящему выводку, который расселся по низкому можжевельнику, между Тургеневым и мною. Что могло быть удачнее такой неудачи? Можно ли было выдумать что-либо великолепнее предстоящего поля? Стоило только поодиночке выбирать рассеявшихся тетеревей. Тургенев поспешно зарядил своё ружьё, подозвав к ногам Бубульку, и кричал издали мне, торопливо заряжавшему ружьё: «Опять эти сатанинские снаряды! Да не отпускайте свою собаку! Не давайте ей слоняться! Ведь она может наткнуться на тетеревей, и тогда придётся себе опять кишки рвать».[5]

  Афанасий Фет, «Мои воспоминания», 1890
  •  

Глаза урядника вдруг остановились поверх моей головы.
― Хорошенькое у вас ружьишко, ― небрежно уронил он, не переставая барабанить. ― Славное ружьишко. Прошлый раз, когда я к вам заезжал и не застал дома, я все на него любовался… Чудное ружьецо! Я тоже повернул голову назад и поглядел на ружье.
― Да, ружье недурное, ― похвалил я. ― Ведь оно старинное, фабрики Гастин-Реннета, я его только в прошлом году на центральное переделал. Вы обратите внимание на стволы.
― Как же-с, как же-с… я на стволы-то главным образом и любовался. Великолепная вещь… Просто, можно сказать, сокровище. Наши глаза встретились, и я увидел, как в углах губ урядника дрогнула легкая, но многозначительная улыбка. Я поднялся с места, снял со стены ружье и подошел с ним к Евпсихию Африкановичу.
― У черкесов есть очень милый обычай дарить гостю все, что он похвалит, ― сказал я любезно. ― Мы с вами хотя и не черкесы, Евпсихий Африканович, но я прошу вас принять от меня эту вещь на память. Урядник для виду застыдился.
― Помилуйте, такую прелесть! Нет, нет, это уже чересчур щедрый обычай! Однако мне не пришлось долго его уговаривать. Урядник принял ружье, бережно поставил его между своих колен и любовно отер чистым носовым платком пыль, осевшую на спусковой скобе. Я немного успокоился, увидев, что ружье, по крайней мере, перешло в руки любителя и знатока.[6]

  Александр Куприн, «Олеся», 1896
  •  

Урядник, подай сюда ружьё Прохора Петровича. Пристав дословно все записывал, его перо работало непослушно, вспотычку, кое-как. Следователь привычной рукой охотника переломил в затворе ружье и рассматривал стволы на свет.
― Да, ружьецо доброе… Льеж… Стволы дамасские, один ствол чокборн… Копоть свежа, вчерашняя, тухлым яичком пахнет… А почему ж копоть в том и другом стволе? Ведь вы ж один раз стреляли?[7]

  Вячеслав Шишков, «Угрюм-река», 1933
  •  

Ветер задирал подол комбинации, открывая острые и синие от холода колени. Покорно глядя на направленные на нее два ствола охотничьего ружья.
― Паша, ― робко, но настойчиво говорила женщина, ― прошу тебя, поскорее, мне холодно.
― Ничего, ― отвечал прокурор Евпраксеин, ― на том свете погреешься. Там тебя черти погреют на сковородке. ― Он перехватил ружье поудобней и приложился к ложу щекой.
― Именем Российской Советской Федеративной…[8]

  Владимир Войнович, «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина», 1975
  •  

Жизнь их на Алтае, в Солонакче, сложилась ужасно. С тех пор я никого из них не видела. Брата Сергея призвали служить в армию, но он отказался из идейных соображений, не хотел в руки ружья брать. Его судил трибунал и приговорил к расстрелу. Он был как отец ― несгибаемый.[9]

  Людмила Улицкая, «Казус Кукоцкого», 2000
  •  

Мне было важно убедиться, что у меня все в порядке с головой, но Толик поглядел на меня еще более ошарашенно, чем брат.
― Какая музыка?
― Это ветер задувает в ствол твоего ружья, ― вдруг изрек Петр, своей догадкой мигом рассеяв ужас, который сопутствует мыслям о том, что ты потихонечку сходишь с ума или слышишь трубы ангелов, призывающие тебя предстать пред ликом Всевышнего. И действительно: ружье Алика висело у меня за спиной, и ветер, задувая в полый ствол, играл, как на флейте Пана... Этот случай чуть-чуть развеселил нас.[10]

  Василий Голованов, «Остров, или оправдание бессмысленных путешествий», 2002

Ружьё в поэзииПравить

  •  

Прошел и час ― перун молчит,
А Заяц веселей глядит;
Потом, поободрясь, воспрянул,
Бросает любопытный взгляд ―
Прыжок вперед, прыжок назад ―
И наконец к Ружью подходит.
«Так это, ― говорит, ― на Зайца страх наводит?
Посмотрим ближе… да оно
Как мертвое лежит, не говорит ни слова!
Ага! хозяин спит, ― так и Ружье равно
Бессильно, как лоза, без помощи другова»,
Сказавши это, Заяц мой
В минуту стал и сам герой:
Храбрится и Ружье уж лапою толкает...[11]

  Иван Дмитриев, «Ружье и Заяц» (басня), 1803
  •  

Охотник, взяв ружье, патронницу, суму
И друга верного по нраву и обычью,
Гектора, ― в лес пошел за дичью,
Не зарядя ружья, хоть был совет ему,
Чтоб зарядил ружье он дома...

  Иван Крылов, «Охотник» , 1819
  •  

И вот пошел я жить в пустыню
С последней дочерью своей.
Ее хранил я, как святыню;
Всё, что имел я, было в ней:
Я взял с собою лишь её,
Да неизменное ружьё.[12]

  Михаил Лермонтов, «Хаджи Абрек » («Велик, богат аул Джемат…»), 1833
  •  

Где же это видано
такое житье,
чтобы было выдано
мне мое ружье.
Дорогие… Ох, пора ―
душит меня,
убирайте доктора,
подавай коня…[13]

  Борис Корнилов, Засыхает песня, кровоточит рана...» (из цикла «Рассказ моего товарища»), 1931
  •  

Солдат на побывку вернулся домой.
Не вышел навстречу отец дорогой.
А птицы прекрасны!
Отец одиноко сидел на крыльце.
Ружье на коленях, печаль на лице.
А думки опасны!
«Здорово, отец! А почто ты сидишь
С ружьем на крыльце? Ты кого сторожишь?»
А счастье неполно!
Отец отвечает: «Судьбу сторожу.
Я век буду помнить, о чем ― не скажу».[14]

  Юрий Кузнецов, «Отец и сын», 1999

ИсточникиПравить

  1. В.Н.Татищев «Научное наследство», том 14: Записки. Письма 1717―1750 гг.. — М.: «Наука», 1990.
  2. С. А. Бутурлин. Дробовое ружье и стрельба из него. — М.: изд-во Всекохотсоюза, 1929 г.
  3. |Антон Антонович Керсновский. История Русской Армии. — Абрис/ОЛМА, 2018. — Т. 4. — 360 с. — ISBN 978-5-00111-232-7
  4. Мавродин В. В, Мавродин В. В. Переход к трехлинейному калибру и магазинным винтовкам, принятие на вооружение винтовки С. И. Мосина // Из истории отечественного оружия. Русская винтовка. — Букинистическое издание. — Ленинград: Издательство Ленинградского университета, 1981. — 112 с.
  5. Фет А. Воспоминания (сост. и прим. А. Тархова). — М.: Правда, 1983 г.
  6. А. И. Куприн. Собрание сочинений в 9 т. Том 2. — Москва: «Художественная литература», 1971 г.
  7. Шишков В. Я.: «Угрюм-река». В 2 т. — М.: «Художественная литература», 1987 г.
  8. Владимир Войнович. «Жизнь и приключения солдата Чонкина». ― М.: Вагриус, 2000 г.
  9. Людмила Улицкая «Казус Кукоцкого» (Путешествие в седьмую сторону света), Новый Мир, 2000 г., № 8-9
  10. Василий Голованов, «Остров, или оправдание бессмысленных путешествий». — М.: Вагриус, 2002 г.
  11. И.И.Дмитриев. Полное собрание стихотворений. Библиотека поэта. Большая серия. — Л.: Советский писатель, 1967 г.
  12. М. Ю. Лермонтов. Полное собрание сочинений: В 5 т. — М. Л.: Academia, 1935-1937 гг.
  13. Б. Корнилов. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. М.: Советский писатель, 1966 г.
  14. Ю.П.Кузнецов. «До последнего края». — М.: Молодая гвардия, 2001 г.

См. такжеПравить

СсылкиПравить