Алла Сергеевна Головина

А́лла Серге́евна Головина́ (урожд. баронесса Ште́йгер, во втором браке де Пелиши́; 1909–1987) — русская поэтесса и прозаик «первой волны» эмиграции, жила в Чехословакии, Франции, Швейцарии, Бельгии, участница ряда литературных объединений Праги и Парижа.

Алла Головина
Alla Golovina 1935.jpg
Алла Головина (Париж, 1935)
Wikipedia-logo.svg Статья в Википедии

Родители в 1920 году вывезли её через Константинополь в Чехию. В 1929 году вышла замуж за скульптора и художника А. С. Головина, под его фамилией стала известна как литератор. А. С. Головина — сестра рано умершего поэта А. Штейгера, сохранившая его архив.

Цитаты из стихотворений разных летПравить

  •  

Я — девочка из шоколада,
Ты — белый мальчик из стекла…
Загадка пристального взгляда
Меня томила и влекла…
Сквозь хвой таинственную сетку
Дрожат и искрятся огни.
И рядом на зеленой ветке
Мы позабытые одни. <...>
Я знаю, что угаснут свечи
И все окутается тьмой,
Тогда тебе на взгляд отвечу
Веселым танцем между хвой.
Исколют руку мне иголки,
И все закружится в глазах…
Но раз в году бывает ёлка,
И мы встречаемся в ветвях. <...>
Но утром мы не помним яда
Той ночи, что весь год влекла…
Я — девочка из шоколада,
Ты — белый мальчик из стекла.[1]

  — «На ёлке», 1924
  •  

Я нынче пенью ярких звезд
Влюблённо и покорно внемлю.
Сегодня воткнут Млечный мост
В бесплодную святую землю.
Сегодня иней стелет сеть
Душистей белого левкоя
Не нужно крыльев, чтоб взлететь,
Любви не надо для покоя.[2]

  — «Рождество», 1926
  •  

Легкий шаг мой никто не слышит,
По кошачьему тает бег…
Прошлогодней травою вышит
Неглубокий колючий снег. <...>
И в объятьи зимы незримом
Кто-то плачет от злой тоски,
Губы нежит мне белым дымом
И целует огнем виски.
Неизмерны мои потери,
Грез своих не могу забыть…
И поверив, хочу не верить,
И любя, не хочу любить…[2]

  — «Набросок», 1926
  •  

Гордость счастья — минута странная,
Тают мысли и вянет грусть.
И такая шальная, пьяная,
Черной птицей кружусь, кружусь.
Но, тоскою любви уколота,
Скоро сбросив глухую тишь,
Проклинаю загадку холода
С края серых покатых крыш.
Я пою, что с лучами спаяна,
Что мне говор людской не мил,
А любила я так нечаянно,
Что достойна небесных крыл.
Вели ж нет для меня и жалости
У заставших свинцами высот,
Я бессильно от злой усталости
Брошу тело своё в пролет…
. . . . . . . . . . . . . .
И хоть яркие блики месяца
Заиграют в моем крыле,
Все забывши, по узкой лестнице
Я наутро спущусь к земле.[1]

  — «Днем мечты налетают вестницы...», 1926
  •  

В неделе семь ненужных жутких дней,
В неделе семь мучительных ночей.
Со стороны мне сделалось видней,
Что ты не мой, да и вообще ничей.
Мне одинаково прискучили давно
И мрак, и свет, и солнце, и луна…
Не закрываю в сумерки окно
И никогда не остаюсь одна.
Мои глаза все так же велики,
Упрям бровей ликующий разлет.
И кто моей отведает тоски,
Потом о счастьи больше не поет…[1]

  — «В неделе семь ненужных жутких дней...», 1926
  •  

Гляжу, прищурившись от лени,
Уже часы перед собой:
Идут лиловые олени
Тропинкою на водопой.
И бесконечными рядами.
Все так же скучившись в толпу,
Несут ветвистыми рогами
Опять такую же тропу.
И, видно, много раз считая
Хвосты, копыта и рога,
Каких-то птиц стремится стая
Слететь на эти берега. <...>
И так близки, близки обои,
Где на стене дрожит давно
Разорванное, неживое
Закатное веретено.
Пускай прорезанное в стену
Окно сереет пустотой
Я крылья белые надену
За расцветающей чертой.[1]

  — «Обои», 1929
  •  

Ее прислали образцом ковров
Для скверов и для нового бульвара,
И облако над выставкой домов
Легло как штемпель лучшего товара.
Пусть пошлины бывают тяжелы —
Сейчас надежды в небывалой моде.
И вот вокруг — легки и веселы —
Все говорят о счастье и погоде. <...>
И как не верить в новую игру —
В рифмованные небылицы,
Когда кашне трепещет на ветру
В том месте, где крыло у птицы.[1]

  — «Её прислали образцом ковров...», 1930
  •  

Февраль, с тобою на пари,
Что нынче светлое случится, —
Душа устроилась внутри,
Как возвратившаяся птица.
И полуснег, и полудождь
На плечи падает все гуще,
Играет на витринах дрожь,
А мокрый тротуар — веснушчат.
И вот уж под ногами сплошь
Асфальт распахнут, словно двери,
И вижу я не макинтош,
А кучку розоватых перьев…[1]

  — «Февраль, с тобою на пари...», 1930
  •  

И ветки вздохнут облетевшей мимозы,
И дружно ударят в окно
Откуда-то сверху китайские розы
С альпийскими заодно.
И руки, как вёсла, и вёсла, как крылья,
Под листьями нету дна,
Из белой магнолии плещет мантилья,
И ты отплываешь одна.[2]

  — «В ботаническом саду», 1935
  •  

Но близок час, когда с земли
Их увезут в ночи угрюмой
Серебряные корабли,
Неузнаваемые трюмы...
В последний раз они, томясь,
Пойдут покорно и без жалоб...
Но ангелы счищают грязь
С воздушных мостиков и палуб...
Земля дымком пороховым
Покроется, но будет просто
Увидеть райский полуостров,
Сказать — Эдем; подумать — Крым...
Там над землянкой — тишина,
И там выходит из окопа
Такая райская весна,
Трава такая Перекопа...[1]

  — «Шаги эпохи тяжелей...», 1935
  •  

Был страшен миг последней немотой
Перед грозой. Клубилось, трепетало
И застывало снова за чертой,
Где молнии уже вильнуло жало.
Где старый дом, стоявший в тупике.
Впервые озаренный ― словно сдвинут.
Где все карнизы голуби покинут.
Где вырос флаг на явленном древке.
И полоснуло грохоту навстречу
По воздуху над тучами в разбег,
По пригородам падал первый снег
С фруктовых гор, не охлаждая сечу.[2]

  — «Был страшен миг последней немотой...», 1937
  •  

Сумасшедший дом. Аккуратный парк.
Сумасшедшая русская: Жанна д’Арк.
Разрешили ей волосы стричь у плеч
И тяжелые двери свято беречь.
— Ах, — печально она говорит врачу, —
Я дофина увидеть скорей хочу.
О, поймите, я слушаю голоса
Каждый день по три, по четыре часа.
И со скукою врач отвечает ей:
— Был расстрелян в Сибири дофин Алексей,
А историю вашей дикой страны
Вы и здесь забывать никогда не должны.
Но однажды явившийся серафим
Показался царевичем ей сквозь грим.
Тут-то многое она поняла
(Поседела и от ворот отошла),
Что она — эмигрантка, а город — Париж
И что за нашей историей не уследишь.
Той же ночью спокойно она умерла,
И вошла в Ленинград, и дофина нашла.[1]

  — «Сумасшедший дом. Аккуратный парк...», 1938
  •  

По радио холодный русский голос
Не признает, что Севастополь пал.
Душа моя, должно быть, раскололась,
Пока ты в Белой армии не спал.
Как бились страшно наши под Каховкой,
Мучительно отстаивали Крым.
Серебряною маленькой подковкой
Луна всходила через белый дым.
На кладбище о Блоке ты заспорил,
Пока к утру не начался погром,
История рассудит. Рок ускорил
Возмездие. И вот — последний гром.[1]

  — «По радио холодный русский голос...», 5 июля 1942
  •  

Не так легко рабами володеть,
Не так легко тебе княжить над нами.
О Рюрике поют стихи, как медь.
Над ним одним — нетлеющее знамя.
И Киев вырастает на Днепре,
Святой Владимир идолов сбивает.
По деревням девчонки на заре
Веснянки и березки завивают.
Язычники, а вот полком идут
Святым на лед. Молился Дмитрий ночью.
Мы Русь не выдадим, враги падут,
И я увижу Рюрика воочью.
Сквозь Ледяной поход, побоище на льду,
Он прискакал со знаменем к столице.
Мы благодарны. Я к тебе иду,
Жена усталому воздаст сторицей.[1]

  — «Все шире русло. Дельтою стихи...», 1942
  •  

Первая всегда враждебна встреча,
Первое объятье — ни к чему.
Вот такая яростная сеча —
Только должное отдать уму. <...>
Голубой павлин, а рядом — белый.
Белый, Вы прекраснее в сто раз.
Я гляжу на Вас уже несмело
Сотнею своих павлиньих глаз.
Говорят, что хриплые павлины,
Умирая, лебедем поют.
Говорят, что голос лебединый
И любовь вешает, и уют.
Шпаги скрещены на древних стенах,
Над столом дубовым, за спиной.
О любви, о страсти, об изменах
Вечером беседуешь со мной.[1]

  — «Первая всегда враждебна встреча...», 1942
  •  

Мы были детьми и смотрели,
И слушали: окна звенели,
Стекло разрезалось на трели,
Сияющие на панели.
Тогда в Александровском парке
Нас няни готовили к смерти.
Тот ветер, несильный и жаркий,
Несли черепахи и черти.
Мы выжили... Рассосалось
Над нами страшилище ада.
Мы выжили (жалость — не жалость?),
Но плачут помещичьи чада.
На рейде стоят пароходы,
Вверху Недреманное Око
Сквозь все облака и отходы
Взирает над садом и доком...
И позже, на ледоколе,
Уже покидая Одессу,
Мы помнили даже о школе
Сквозь розовую завесу...[1]

  — «По небу ползла черепаха...», 15 декабря 1977

Цитаты из прозы и писемПравить

  •  

Ахматову я давно забросила — не удовлетворяет, а своего еще не нашла, да и не найду, вероятно. Цветаеву — не понимаю совершенно… <...> Никому, никому моих стихов не показывайте.[3]

  — из письма Вадиму Морковину, 1926 г.
  •  

Я счастлива, о паж…
Свободой счастлива своей и волей, которая заставила и сердце замолчать. Нет больше очага, есть трон для Королевы, которая отныне видеть хочет пажом Вас личным и всегда доступным в ее владенья. Надеюсь я. Вы поняли меня…
Полярный принц одно лишь чувство пылкое имеет: фантазию, которой нету равных в подлунном мире. И повинуясь чувству этому, сказал Вам, что ждет Вас Королева. Все это ложь мечтательного принца…
Я счастлива, о паж …
Пусть за окном и дождь, и грязь, и бури педагогов, пишу стихи я, посвящая их и солнцу, ветру и виденьям. Я счастлива величием своим…
И потому всегда мой взгляд рассеян, что далека я от толпы тржебовской, которая своею суетой мой сан высокий только оскорбляет…
Мой сан, сан поэтессы — Королевы…
Я жду ответа, паж…
А эти строки пусть не читает принц страны полярной, а иначе придется Вам узнать, что значит гнев мой и мое коварство.[3]

  — из письма Вадиму Морковину, 1926 г.
  •  

У меня сейчас предоставляется возможность печататься, причем мне авансом обещана благоприятная критика В. Ходасевича. Я колеблюсь, потому что еще очень не уверена в своих твореньях, а мои «издатели» смыслят в стихах гораздо менее меня.[3]

  — из письма Вадиму Морковину, 1926 г.
  •  

Мои планы насчет занятий пока осуществляются на деле, и надежда на весенние экзамены не ослабевает. Пишу очень мало и, кажется, не особенно хорошо, но не чувствую на себе греха раба, зарывшего в землю талант, ибо заслуги моего брата-барона (Анатолия Штейгера) теперь настолько велики, что его славы, вероятно, хватит не только на его современных родственников… Вы, конечно, это знаете, если переписываетесь с ним Мережковский и Гиппиус пишут ему письма, его стихи будут напечатаны в «Новом корабле etc, etc <...>
Мне бы очень хотелось съездить в Прагу, повидать всех старых знакомых, посмотреть на Алексея Эйснера и на Ратгауз (говорят, я на нее похожа, правда?). Пока все это кажется еще очень далеким и почти невозможным, а жаль… Кстати, не знаете ли Вы случайно, как обстоит литературный вопрос в Брине (?), я собираюсь туда после окончания гимназии и, по правде сказать, боюсь, что там, кроме модерних тайцев я казачьих союзов, ничего нет. Хотела было недавно прислать Вам свою новую карточку, да как-то не вышло, да стиль у этой карточки сильно бьющий на поэтессу, а я себя теперь категории таковых почти не причисляю. Мои последние стихи теперешнего времени: «Вечерний час» «Песня усталости», «Спи, маленький, злой и русый» и «Сколько раз ходила на дорогу». Делала недавно ремонт своих тетрадей, в итоге чего многое невозвратно погибло. Кстати, знаете ли Вы мое одно очень старое стихотворение 1924 г., которое называется «На ёлке», я его теперь нашла и полюбила так, как если бы оно было только что написанным и пережитым, конечно, в нем есть технические недочеты, но по мысли оно трогательно и симпатично, на всякий случай посылаю.[3]

  — из письма Вадиму Морковину, 1928 г.
  •  

Очень часто я делаю чистку в своих стихах и во время последнего ремонта, т. е. месяца два тому назад, я как раз выбросила те стихи, в которых Вы находите неправильность размера, но на их месте уже появились новые «крики души».[3]

  — из письма Вадиму Морковину, 5 апреля 1933 г.
  •  

Париж живет активной литературной жизнью. Рахманинов дает деньги на журнал с гонорарами с привлечением провинции. Зуров должен был писать А. Лифарю, выходит «Круг», вечера намечаются один за другим. Пишут же все мало и довольно плохо, исключая 5–6 человек. Спасибо Вам, дорогая Миля, за Ваш сборник, который мне доставил очень много приятного и напомнил каждым отдельным стихотворением собрания и вечера «Скита». Мне хочется о нем написать Вам отдельное письмо — мне он очень нравится (кроме заглавия).[3]

  — из письма Эмилии Чегринцевой, 22 ноября 1936 г.

Цитаты об Алле ГоловинойПравить

  •  

Алла Головина вышла из пражского «Скита». Сами пражане характеризуют свой литературный дух, как «бунтарский» (см. Корреспонденцию из Праги, помещенную в «Нови»). Не совсем понятно, что, собственно говоря, они под этим пышным словом подразумевают. Похоже, по некоторым дальнейшим заявлениям, что они склонны видеть «бунт» как раз в том, что свидетельствует скорей о покладистом, смрном нраве: в следовании литературным модам, например. Но не будем спорить о словах.[4]

  Георгий Адамович, «Последние новости», 1934–1935
  •  

Алла Головина ― поэт не средний. Она очень талантлива. Думаю даже, что это самый талантливый поэт в Праге, — хотя «за тридевять земель», при отсутствии настоящего, близкого знакомства с тамошней литературной жизнью, не решаюсь это утверждать с уверенностью. Во всяком случае, Головина переросла понятие «школы», «объединения», «группы», — того, что французы называют «chapelle». Стихи ее читать крайне занятно, очень забавно. Если большего она не дает, то, кажется, не потому, чтобы ее научили этой игривости, а потому, что такова ее натура.
Стихи детские по внутреннему тону своему. Как ребёнок всегда находит повод развлечься, так все веселит и Головину. Образы возникают мгновенно, с чудесной легкостью. Сравнения перебивают сравнения. «Рифмованные небылицы», — говорит сам поэт о своих стихах… Об Ахматовой нет и воспоминанья. Скорей приходит на ум Поплавский, — точнее, текст стихов Поплавского, без его глубоко-гармонического напева. У Головиной напев свой.
Начало многообещающее. Подождем продолжения. В книге Головиной есть то, чего не хватает многим поэтам, бесконечно более умудренным или искушенным: молодость.[4]

  Георгий Адамович, «Последние новости», 1934–1935
  •  

Если книга Голенищева-Кутузова справедливо названа «Памятью», то книгу Аллы Головиной можно было бы назвать «Любопытством». Головина — экспериментаторша. Ей всё время хочется то заглянуть по ту сторону вещей, то представить их в сильном и смелом ракурсе, вообще — что-то в ире подсмотреть и подслушать, примерно по той системе, как это делают сказочники — Андерсен или Гофман. Для этого нужно воображение, и Головина — впрямь выдумщица, если ещё не всегда непогрешимо удачливая, то всегда — талантливая. Впрочем — крупных неудач у неё нет, есть отдельные срывы, когда изменяет ей чувство меры, когда непринуждённость, ей действительно свойственная, оказывается несколько форсирована, когда умение подглядывать заменяется некоторой надуманностью. В общем же вдохновенное любопытство Головиной в высшей степени привлекательно. За её опытами следишь с интересом и сочувствием. Любопытство о мире делает её поэзию любопытною для читателя, что особенно выгодно отличает Головину от наших столичных нытиков, которые не столько печальны, сколько просто скучны.[5]

  Владислав Ходасевич, «Книги и люди. Новые стихи», 1935
  •  

Головина очень молода поэтически. До зрелого мастерства ей нужно еще пройти порядочно, но зачатки мастерства, воля к нему у нее уже есть. Это прежде всего сказывается в том, что она умеет владеть воображением и сюжетом. Каждая пьеса ее задумана и выполнена с тем единством художественной воли, стою ответственностью перед собственным замыслом, без которых поэзии быть не может и о которых в большинстве случаев понятия не имеют парижане, безвольно влекущиеся за случайно подвернувшимся словом или набежавшей рифмой. Я нарочно подчёркиваю различия между парижанами и Головиной — она во многом могла бы для них послужить хорошим примером. Главное — в том, что она обретает себя, поэтическую свою личность, ища не себя. Они же, занятые только собой, именно себя-то и утрачивают. (Кстати: поэтому так любят они слово «мы»: им все кажется, что незначительные и неинтересные чувства и мысли могут приобрести значительность, если будут высказываться от лица какого-то коллектива).[5]

  Владислав Ходасевич, «Книги и люди. Новые стихи», 1935

ИсточникиПравить

  1. 1,00 1,01 1,02 1,03 1,04 1,05 1,06 1,07 1,08 1,09 1,10 1,11 Головина А. С. Вилла «Надежда»: Стихи. Рассказы. Сост. Л. Г. Баранова-Гонченко. — М.: Современник, 1992 г.
  2. 2,0 2,1 2,2 2,3 Поэты пражского «Скита» (сборник). — М.: Росток, 2005 г.
  3. 3,0 3,1 3,2 3,3 3,4 3,5 Спроге Л. Алла Головина. «Письмо наизусть не пропеть...»: хронотип послания. Rossica. 1998—1999 г. № 1. С. 69—75;
  4. 4,0 4,1 Г. В. Адамович. Последние новости 1936-1940 гг. сост. и комментарий: О. А. Коростелев. — СПб.: Издательство «Алетейя», 2018 г.
  5. 5,0 5,1 Ходасевич В. Книги и люди. Новые стихи. (рецензии) — Париж. Возрождение. 28 марта 1935 г.

СборникиПравить

  • «Лебединая карусель» (Берлин, 1935)
  • «Городской ангел» (Брюссель, 1989)
  • «Ночные птицы» (Брюссель, 1990)
  • Сборник стихов и рассказов «Вилла „Надежда“» (Москва: 1992).