Открыть главное меню

Александр Сергеевич Пушкин

русский поэт, драматург и прозаик
(перенаправлено с «Пушкин»)

Алекса́ндр Серге́евич Пу́шкин (26 мая [6 июня] 1799, Москва — 29 января [10 февраля] 1837, Санкт-Петербург) — великий русский поэт, драматург и прозаик, заложивший основы русского реалистического направления, критик и теоретик литературы, историк, публицист; один из самых авторитетных литературных деятелей первой трети XIX века. Рассматривается как основоположник современного русского литературного языка. Изучением его творчества и биографии занимается пушкинистика[комм. 1]. Наиболее известные и «крылатые» выражения Пушкина называют пушкинизмами.

Александр Пушкин
Orest Kiprensky - Портрет поэта А.С.Пушкина - Google Art Project.jpg
Wikipedia-logo-v2.svg Статья в Википедии
Wikisource-logo.svg Произведения в Викитеке
Commons-logo.svg Медиафайлы на Викискладе

Умер в результате ранения, полученного на дуэли с Жоржем Дантесом.

ЦитатыПравить

Отдельные заметки и записиПравить

  •  

По смерти Петра I движение, переданное сильным человеком, всё ещё продолжалось в огромных составах государства преобразованного. Связи древнего порядка вещей были прерваны навеки <…>. Народ, упорным постоянством удержав бороду и русский кафтан, доволен был своей победою и смотрел уже равнодушно на немецкий образ жизни обритых своих бояр. <…>
Ничтожные наследники северного исполина, изумлённые блеском его величия, с суеверной точностию подражали ему во всём, что только не требовало нового вдохновения. Таким образом, действия правительства были выше собственной его образованности и добро производилось ненарочно, между тем как азиатское невежество обитало при дворе.
Пётр I не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более чем Наполеон.
Аристокрация после его неоднократно замышляла ограничить самодержавие; к счастию, хитрость государей торжествовала над честолюбием вельмож, и образ правления остался неприкосновенным. Это спасло нас от чудовищного феодализма, и существование народа не отделилось вечною чертою от существования дворян. <…>
Униженная Швеция и уничтоженная Польша, вот великие права Екатерины на благодарность русского народа. Но со временем история оценит влияние её царствования на нравы, откроет жестокую деятельность её деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищенную любовниками, покажет важные ошибки её в политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами её столетия — и тогда голос обольщённого Вольтера не избавит её славной памяти от проклятия России. <…>
Екатерина знала плутни и грабежи своих любовников, но молчала. Ободрённые таковою слабостию, они не знали меры своему корыстолюбию, и самые отдаленные родственники временщика с жадностию пользовались кратким его царствованием. Отселе произошли сии огромные имения вовсе неизвестных фамилий и совершенное отсутствие чести и честности в высшем классе народа. От канцлера до последнего протоколиста всё крало и всё было продажно. Таким образом развратная государыня развратила своё государство.
Екатерина уничтожила звание (справедливее, название) рабства[комм. 2], а раздарила около миллиона государственных крестьян (т. е. свободных хлебопашцев) и закрепостила вольную Малороссию и польские провинции. Екатерина уничтожила пытку — а тайная канцелярия процветала под её патриархальным правлением; Екатерина любила просвещение, а Новиков, распространивший первые лучи его, перешёл из рук Шешковского (домашний палач кроткой Екатерины) в темницу, где и находился до самой её смерти. Радищев был сослан в Сибирь; Княжнин умер под розгами[комм. 3] — и Фонвизин, которого она боялась, не избегнул бы той же участи, если б не чрезвычайная его известность. <…>
Царствование Павла доказывает одно: что и в просвещённые времена могут родиться Калигулы. Русские защитники самовластия в том несогласны и принимают славную шутку г-жи де Сталь за основание нашей конституции: En Russie le gouvernement est un despotisme mitigé par la strangulation («Правление в России есть самовластие, ограниченное удавкою»)[комм. 4].

  — «Заметки по русской истории XVIII века», 1822
  •  

«Александр Сергеевич, <…> как это вы могли ужиться с Инзовым, а не ужились с графом Воронцовым?» — «Ваше величество, генерал Инзов добрый и почтенный старик, он русский в душе; он не предпочитает первого английского шалопая всем известным и неизвестным своим соотечественникам. Он уже не волочится, ему не 18 лет от роду; страсти, если и были в нем, то уж давно погасли. Он доверяет благородству чувств, потому что сам имеет чувства благородные, не боится насмешек, потому что выше их, и никогда не подвергнется заслуженной колкости, потому что он со всеми вежлив, не опрометчив, не верит вражеским пасквилям. Ваше величество, вспомните, что всякое слово вольное, всякое сочинение противузаконное приписывают мне так, как всякие остроумные вымыслы князю Цицианову[1] От дурных стихов не отказываюсь, надеясь на добрую славу своего имени, а от хороших, признаюсь, и силы нет отказываться. Слабость непозволительная». — см. также письмо А. И. Тургеневу, 14 июля 1824

  — <Воображаемый разговор с Александром I>, конец 1824 — начало 1825
  •  

Первые восемь томов «Русской истории» Карамзина вышли в свет. <…> Появление сей книги (так и быть надлежало) наделало много шуму и произвело сильное впечатление, 3000 экземпляров разошлись в один месяц (чего никак не ожидал и сам Карамзин) — пример единственный в нашей земле. Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка — Коломбом. <…> Молодые якобинцы негодовали; несколько отдельных размышлений в пользу самодержавия, красноречиво опровергнутые верным рассказом событий казались им верхом варварства и унижения. Они забывали, что Карамзин печатал «Историю» свою в России; что государь, освободив его от цензуры, сим знаком доверенности некоторым образом налагал на Карамзина обязанность всевозможной скромности и умеренности. — видимо, фрагмент уничтоженных после событий 14 декабря 1825 г. «Записок»[1]

  — «Карамзин», <1824-25>
  •  

В 1821 году начал я мою биографию и несколько лет сряду занимался ею. В конце 1825 года, при открытии нещастного заговора, я принужден был сжечь свои тетради, которые могли замешать имена многих, а может быть, и умножить число жертв. Не могу не сожалеть об их потере, они были бы любопытны: я в них говорил о людях, которые после сделались историческими лицами, со всею откровенностью дружбы или короткого знакомства.[3]

  — «Родословная Пушкиных и Ганнибалов», 1830
  •  

Переводчики — почтовые лошади просвещения. — 1830

  •  

Средства, которыми совершают переворот, не те, которыми его укрепляют. — Пётр I одновременно Робеспьер и Наполеон. (Воплощённая революция).
Высшая знать, если она не наследственная (на деле), является знатью пожизненной; средство окружить деспотизм преданными наёмниками и подавить всякое сопротивление и всякую независимость.
Наследственность высшей знати есть гарантия её независимости — противоположное неизбежно явится средством тирании, или скорее трусливого и дряблого деспотизма.[4]

 

Les moyens avec lesquels on accomplit une révolution, ne sont plus ceux qui la consolident. — Pierre I est tout à la fois Robespierre et Napoléon (La Révolution incarnée.)
La haute-noblesse n'étant pas héréditaire (de fait) elle est donc noblesse à vie; moyen d'entourer le despotisme de stipendiaires dévoués et d'étouffer toute opposition et toute indépendance.
L'hérédité de haute-noblesse est une garantie de son indépendance — le contraire est nécessairement moyen de tyrannie, ou plutôt d'un despotisme lâche et mou.

  — <О дворянстве>, около 1830
  •  

Что такое дворянство? потомственное сословие народа высшее, т. е. награжденное большими преимуществами касательно собственности и частной свободы. Кем? народом или его представителями. С какою целию? с целию иметь мощных защитников или близких ко властям и непосредственных предстателей. Какие люди составляют сие сословие? люди, которые имеют время заниматься чужими делами. <…>
Кто составляет дворянство в республиках? Богатые люди[5], которыми народ кормится.
А в государствах? Военные люди, которые составляют гвардию и войско государево.
Чем кончится дворянство в республиках? Аристократическим правлением. А в государствах? Рабством народа.

  — <О дворянстве>, 1830
  •  

Завистник, который мог освистать Дон-Жуана, мог отравить его творца. — о том, что Сальери якобы освистал оперу на первом представлении, однако его там не было[6]

  — 1832
  •  

Державина видел я только однажды в жизни, но никогда того не забуду. Это было в 1815 году, на публичном экзамене в Лицее. Как узнали мы, что Державин будет к нам, все мы взволновались. Дельвиг вышел на лестницу, чтоб дождаться его и поцеловать ему руку, руку, написавшую «Водопад». Державин приехал. Он вошел в сени, и Дельвиг услышал, как он спросил у швейцара: где, братец, здесь нужник? Этот прозаический вопрос разочаровал Дельвига, который отменил своё намерение и возвратился в залу. <…> Державин был очень стар. <…> Экзамен наш очень его утомил. Он сидел, подперши голову рукою. Лицо его было бессмысленно, глаза мутны, губы отвислы: портрет его (где представлен он в колпаке и халате) очень похож. Он дремал до тех пор, пока не начался экзамен в русской словесности. Тут он оживился, глаза заблистали; он преобразился весь. Разумеется, читаны были его стихи, разбирались его стихи, поминутно хвалили его стихи. Он слушал с живостию необыкновенной. Наконец вызвали меня. Я прочёл мои «Воспоминания в Царском Селе», стоя в двух шагах от Державина. Я не в силах описать состояние души моей: когда дошёл я до стиха, где упоминаю имя Державина, голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом... Не помню, как я кончил своё чтение, не помню, куда убежал. Державин был в восхищении; он меня требовал, и хотел меня обнять... Меня искали, но не нашли... — видимо, это выписка из «Записок», которые Пушкин уничтожил после событий 14 декабря 1825[1]

  — «Державин», 1824-25 [1835]
  •  

Полевой <…> сделан членом-корреспондентом нашей Академии за свою шарлатанскую книгу, писанную без смысла, без изысканий и безо всякой совести, — не говорю уже о плутовстве подписки…

  — заметка на полях письма П. А. Вяземского С. С. Уварову, ноябрь — декабрь 1836

Неоконченные художественные произведенияПравить

  •  

Надобно жить в деревне, чтоб иметь возможность прочитать хвалёную Клариссу. Я благословясь начала с предисловия переводчика и, увидя в нём уверение, что хотя первые 6 частей скучненьки, зато последние б в полной мере вознаградят терпение читателя, храбро принялась за дело. Читаю том, другой, третий, — наконец добралась до шестого, — скучно, мочи нет. Ну, думала я, теперь буду я награждена за труд. Что же? Читаю смерть Клар[иссы], смерть Ловласа, и конец. Каждый т[ом] заключал в себе 2 части, и я не заметила перехода от 6 скучных к 6 занимательным.
<…> как странно читать в 1829 году роман, писанный в 775-м. Кажется, будто вдруг из своей гостиной входим мы в старинную залу, <…> узнаём наших дядюшек, бабушек, но помолодевшими. Большею частию эти романы не имеют другого достоинства. Происшествие занимательно, положение хорошо запутано,— но Белькур говорит косо, но Шарлотта[комм. 5] отвечает криво. Умный человек мог бы взять готовый план, готовые характеры, исправить слог и бессмыслицы, дополнить недомолвки — и вышел бы прекрасный, оригинальный роман. Скажи это от меня моему неблагодарному P*[комм. 6]. Полно ему тратить ум в разговорах с англ[ичанками]! Пусть он по старой канве вышьет новые узоры и представит нам в маленькой раме картину света и людей, которых он так хорошо знает. — эту программу он реализовал в «Повестях Белкина»[8]

  — <Роман в письмах>, 1829
  •  

Аристокрация чин[овная][комм. 7] не заменит аристокрации родовой. Семейственные воспоминания дворянства должны быть историческими воспоминаниями народа. Но каковы семейственные воспоминания у детей коллежского асессора?

  — там же
  •  

Неуважение к предкам есть первый признак дикости и безнравственности.

  — <Гости съезжались на дачу…>, 1830
  •  

Выходила медведиха
Со милыми детушками медвежатами
Погулять, посмотреть, себя показать. <…>
Как завидела медведиха
Мужика со рогатиной,
Заревела медведиха,
Стала кликать малых детушек <…>.
Становитесь, хоронитесь за меня.
Уж как я вас мужику не выдам
И сама мужику жопу выем.

  <Сказка о медведихе>, 1830 [1855]
  •  

Все говорили о близкой войне и сколько помню, довольно легкомысленно. Подражание французскому тону времен Людовика XV было в моде. Любовь к отечеству казалась педанством. Тогдашние умники превозносили Наполеона с фанатическим подобострастием и шутили над нашими неудачами. К несчастию, заступники отечества были немного простоваты; они были осмеяны довольно забавно и не имели никакого влияния. Их патриотизм ограничивался жестоким порицанием употребления французского языка в обществах, введения иностранных слов, грозными выходками противу Кузнецкого моста и том[у] подоб[ным]. Молодые люди говорили обо всём русском с презрением или равнодушием и, шутя, предсказывали России участь Рейнской конфедерации. <…>
Вдруг известие о нашествии и воззвание государя поразили нас. Москва взволновалась. Появились простонародные листки графа Растопчина; народ ожесточился. Светские балагуры присмирели; дамы вструхнули. Гонители французского языка и Кузнецкого моста взяли в обществах решительный верх и гостиные наполнились 10 патриотами: кто высыпал из табакерки французской табак и стал нюхать русской; кто сжёг десяток французских брошюрок, кто отказался от лафита и принялся за кислые щи. Все закаились говорить по-французски; все закричали о Пожарском и Минине, и стали проповедовать народную войну, собираясь на долгих отправиться в саратовские деревни.

  — «Рославлев», 1831 [1836]

ПриписываемоеПравить

Пушкину, как при жизни, так и после смерти общественное мнение приписывало множество фраз и эпиграмм.
  •  

Мы добрых граждан позабавим
И у позорного столпа
Кишкой последнего попа
Последнего царя удавим. — парафраз из «Максим и мыслей» Никола Шамфора (были в IV томе парижских «Сочинений Шамфора» 1812 г., которые имел Пушкин); В. В. Набоков предполагал авторство эпиграммы Е. Баратынского[9]

  эпиграмма, 1817-1819

Статьи об отдельных аспектах творчестваПравить

О ПушкинеПравить

КомментарииПравить

  1. В статье о ней представлены также цитаты об общем восприятии Пушкина и т.п.
  2. Своим указом от 15 февраля 1786 г. запретила употребления слова «раб» при подписании бумаг, ей адресованных, заменив впредь на: «всеподданнейший» или «верноподданный»[1].
  3. Романтическая легенда[1].
  4. Вольная цитата из «Десяти лет изгнания»[1], которая сама является реминисценцией на афоризм Никола Шамфора о Франции из «Характеров и анекдотов»[2].
  5. Типичные имена персонажей в романах XVIII века[7].
  6. Видимо, это латинская P, сокращение фамилии Пушкина[7], как он иногда подписывал свои статьи[8].
  7. См. выше <О дворянстве>.

ПримечанияПравить

  1. 1,0 1,1 1,2 1,3 1,4 1,5 Б. В. Томашевский. Примечания // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в 10 т. Т. 8. Автобиографическая и историческая проза. История Пугачева. Записки Моро де Бразе. — 2-е изд., доп. — М.: Академия наук СССР, 1958.
  2. Юрий Лотман. Еще о «славной шутке» мадам де Сталь (из: Несколько заметок к проблеме «Пушкин и французская литература») // Литература и искусство в системе культуры. — М., 1988. — С. 378-393.
  3. В. В. Вересаев, «Пушкин в жизни», 1926 (3-е изд. 1928), VIII.
  4. Перевод В. В. Гиппиуса // А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в 16 т. Т. 12. Критика. Автобиография. — М., Л.: Изд. Академии наук СССР, 1949. — С. 485.
  5. С. Л. Франк, «Пушкин как политический мыслитель», 1937.
  6. Алексеев М. П. "Моцарт и Сальери". Комментарии // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений / Гл. ред.: М. Горький, В. П. Волгин, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, М. А. Цявловский. — Л.: АН СССР, 1935. — Т. 7. Драматические произведения. — С. 525.
  7. 7,0 7,1 Б. В. Томашевский. Примечания // Пушкин А. С. ПСС в 10 т. Т. 6. Художественная проза. — 1957.
  8. 8,0 8,1 В. Э. Вацуро. «Повести покойного Ивана Петровича Белкина» // Повести покойного Ивана Петровича Белкина, изданные А. П.: 1830/1831. — М., 1981. — С. 19.
  9. Владимир Набоков. Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин» [1964]. — СПб.: Искусство-СПБ, 1999. — К главе восьмой, XXXV.

СсылкиПравить