Шешурино

деревня в Торопецком районе Тверской области России

Шешу́рино — деревня в Торопецком районе Тверской области в составе Пожинского сельского поселения. Расположена примерно в километре к северо-востоку от деревни Наговье на берегу озера Наговье. Название «Шешурино» образовано от мужского личного имени Шешура, вероятно, семантически родственного понятиям «шиш», «шатун», «бродяга», «вор», нечистый, сатана, бес, лазутчик, соглядатай, переносчик.

Шешурино. Господский дом Куропаткиных

В конце XIX — начале XX века усадьба Шешурино относилась к Холмскому уезду Псковской губернии. Владельцем усадьбы был генерал А. Н. Куропаткин (1848—1925), который здесь родился и был похоронен.

Шешурино в коротких цитатахПравить

  •  

В Шешурине Куропаткин оканчивал свой «Отчёт», составивший четыре солидных тома.[1]

  генерал Деникин, «Путь русского офицера», 1947
  •  

Вместе с народом А. Н. Куропаткин пережил ужасы и лишения гражданской войны. 8 сентября 1918 года был арестован в Шешурино и доставлен в Петроградскую ЧК...

  — В. А. Авдеев, «Терновый венец генерала А. Н. Куропаткина», 1995
  •  

...человек, которого никто из шешуринских и в глаза не видывал, прописан в развалинах усадьбы точно привидение в развалинах готического замка.[2]

  Михаил Бару, «Самовар лоцмана Воронина. Окончание», 2016
  •  

Больнице, в отличие от усадьбы, повезло больше. Никто её не продавал и не разрушал. Она и сейчас, спустя сто с лишним лет после постройки, стоит в Шешурино. Кроме неё Куропаткин построил дом врача, дом фельдшера, столовую и амбулаторию.[2]

  Михаил Бару, «Самовар лоцмана Воронина. Окончание», 2016
  •  

В самом Шешурино живёт всего девять человек, а в Шешуринском сельском округе сотни две с небольшим и малая толика дачников.[2]

  Михаил Бару, «Самовар лоцмана Воронина. Окончание», 2016
  •  

...вымирают последние из шешуринских могикан тихо, начальству не жалуясь, не беспокоя его различными просьбами, а всё больше «повторяя: «Суди его бог[2]

  Михаил Бару, «Самовар лоцмана Воронина. Окончание», 2016

Шешурино в публицистике и документальной прозеПравить

  •  

На четвертый раз разорился и исчез без следа совхоз «Борьба». Власти продали то, что осталось от усадьбы какому-то человеку, купившему ее для того, чтобы иметь прописку. Теперь этот человек, которого никто из шешуринских и в глаза не видывал, прописан в развалинах усадьбы точно привидение в развалинах готического замка. Что же до усадебного парка, то в нем, кроме трёх огромных старых лиственниц, которые охраняются государством, из куропаткинских времен дошли до нас только заросли дальневосточной гречихи. Про гречиху эту в торопецком краеведческом музее думают, что она ― бамбук. Заросло ею все вокруг потому как сорняк ― он и есть сорняк.[2]

  Михаил Бару, «Самовар лоцмана Воронина. Окончание», 2016
  •  

Больнице, в отличие от усадьбы, повезло больше. Никто ее не продавал и не разрушал. Она и сейчас, спустя сто с лишним лет после постройки, стоит в Шешурино. Кроме неё Куропаткин построил дом врача, дом фельдшера, столовую и амбулаторию. При советской власти в больнице работало около трех десятков человек. И хирургия там была, и терапия, и даже родильное отделение было, а на трудные роды из Твери прилетал вертолёт. Теперь-то хоть вся деревня, включая мужиков, рожай – из Твери даже комар не прилетит. Теперь и врача там нет – осталось две фельдшера. Вернее, фельдшерицы, одна из которых на правах заведующей больницей, а вторая и фельдшер и заодно завхоз, и даже держит двух коров – Ягодку и Зорьку, молоком которых отпаивает своих пациентов из Шешурино и окрестных деревень. Сено для этих коров косят и родственники больных и добровольцы, и просто соседи, а соседи там все. В самом Шешурино живёт всего девять человек, а в Шешуринском сельском округе сотни две с небольшим и малая толика дачников.
Лежит в больнице полтора десятка старых стариков и старух. В основном, сердечники. В тех краях почему-то часты инсульты. Ежели по правилам, то больного с инсультом надо везти в город Нелидово за полторы сотни километров, а из Нелидово их уже развезут по больницам, в которых станут лечить.[2]

  Михаил Бару, «Самовар лоцмана Воронина. Окончание», 2016
  •  

Здравоохранительное торопецкое начальство смотрело на это всё сквозь пальцы – в райцентре и своих проблем со здравоохранением хватает. Да и вообще из города все эти микроскопические сельские больницы, фельдшерские пункты и их пациенты представляются какими-то молекулами, а уж из Москвы, из министерства, – и вовсе атомами, даже электронами. Тут и реформа здравоохранения подоспела – объявили районные медицинские начальники шешуринской больнице, что будут ее сокращать. Понятное дело, что никто не говорил шешуринским, что все их проблемы никого не волнуют. Даже и не думал так никто. Стариков, что лежат в больнице развезут кого в Нелидово, а кого… ну, куда-нибудь развезут. Кому надо к терапевту – милости просим съездить в другую деревню за тридцать километров.[2]

  Михаил Бару, «Самовар лоцмана Воронина. Окончание», 2016
  •  

Надо сказать, что в Торопце сказали шешуринским (на ухо, конечно), что за больницу они могут бороться, но сами. Пишите, говорят, стучитесь во все двери и бейте во все колокола, но если спросит кто – откуда, мол, звон, то мы тут… То есть, вообще. Они там, в Торопце, не злыдни какие-нибудь. Закрывать больницу будут без всякого удовольствия. Шешуринские, конечно, стали писать, в Москву. Дело это тоже непростое – писать из деревни в столицу. Письма с надписью «в приемную президента Российской Федерации» дальше уездного почтового отделения не пойдут.[2]

  Михаил Бару, «Самовар лоцмана Воронина. Окончание», 2016
  •  

В Тверь жаловаться – тоже резону нет. В Твери теперь губернатор думает о том, как бы его самого, на новых выборах, как шешуринскую больницу, не умножили на ноль. По слухам, у него на задней части брюк уже проступил отпечаток царского каблука и он этот след скрывает под пиджаком, который не снимает даже на ночь. Не до ерунды ему. Вы там вымираете? И вымирайте себе на здоровье. Не мешайте работать. И то сказать – вымирают последние из шешуринских могикан тихо, начальству не жалуясь, не беспокоя его различными просьбами, а всё больше «повторяя: «Суди его бог!», разводя безнадёжно руками.[2]

  Михаил Бару, «Самовар лоцмана Воронина. Окончание», 2016
  •  

Конечно, если бы жители села Шешурино и нескольких окрестных деревенек разом каким-нибудь волшебным образом испарились бы, то начальство век бы Бога за них молило, как минимум, неделю, а то и две, но… они не исчезают. Они хотят сохранить больницу, которая, так уж случилось, получается градообразующим предприятием села Шешурино. Они хотят, чтобы у них, у их детей (а в Шешуринском сельском округе полсотни детей, из которые трое грудных) была возможность, в случае необходимости… Скорее всего, ничего у них не получится. Совсем ничего. Пока приказ о закрытии больницы еще только нагнаивается, точно вулканический прыщ в недрах райздрава или облздрава, но скоро вскроется и тогда, скорее всего, больницу закроют, а перед тем, как закрыть, пообещают не закрывать, чтобы не омрачать радостного настроения, которое должно сопровождать перевыборы тверского губернатора. Ну, а после закрытия пообещают открыть, как только представится возможность.[2]

  Михаил Бару, «Самовар лоцмана Воронина. Окончание», 2016

Шешурино в мемуарах, письмах и дневниковой прозеПравить

 
Генерал Куропаткин
(А. Першаков, 1905)
  •  

Такой же приказ получил и ген. Куропаткин, который в отношении революции держал себя твердо и разумно. Причём Куропаткину повелено было ехать морем через Владивосток, высадиться в одном из портов Чёрного моря, где ждать дальнейших распоряжений. Словом ― ссылка. Обиженный Куропаткин ответил телеграммой, донося, что, по состоянию здоровья, он не может выдержать такого длительного морского путешествия, чуть не кругом света, и просил дать ему возможность, не откладывая, вместе со своими сотрудниками закончить «Отчёт» о своем командовании. По-видимому, этот «Отчёт», о составлении которого знали в Петербурге и боялись разного рода неожиданностей, и послужил причиной таких необычных мер в отношении Куропаткина. В конце концов он получил приказ ― выехать по железной дороге «с первым отходящим эшелоном», не останавливаться в Петербурге и его окрестностях, проживать в своем имении, в Шешурино (Псковской губ.), воздержаться от всяких интервью, от оправданий и высказываний в печати. Впоследствии эти ограничения были сняты. В Шешурине Куропаткин оканчивал свой «Отчёт», составивший четыре солидных тома.[1]

  генерал Деникин, «Путь русского офицера», 1947
  •  

Вместе с народом А. Н. Куропаткин пережил ужасы и лишения гражданской войны. 8 сентября 1918 года был арестован в Шешурино и доставлен в Петроградскую ЧК, но уже 25 сентября освобожден с разрешением проживать на родине. А еще через некоторое время получил охранную грамоту за подписью председателя Петроградской ЧК Г. И. Бокия.
С тех пор Куропаткин почти безвыездно жил в деревне. Французский посол Нуланс предлагал ему покинуть Россию, но Алексей Николаевич отказался, как и от предложения примкнуть к «белому движению». Остаток жизни он посвятил общественной и педагогической работе среди своих земляков. Советская власть сохранила за ним родовой дом с богатой библиотекой.

  — В. А. Авдеев, «Терновый венец генерала А. Н. Куропаткина», 1995
  •  

Алексей Николаевич вышел в отставку с поста Туркестанского генерал-губернатора и с мая 1917 года проживал в собственном имении Шешурино, отданном заслуженному генералу в пожизненное владение новой властью. В 1918 году он отказался от предложения французского посла покинуть Родину и заплатил за это не только собственным краткосрочным арестом, но и расстрелом единственного сына <...> 72-летний бывший царский сановник нашёл в себе силы пережить случившиеся потрясения и, не озлобившись душой, остался со своим народом. Он основал Наговскую сельскохозяйственную школу, заведовал волостной библиотекой, участвовал в создании Холмского музея, читал лекции, писал дневники и мемуары.[3]

  Александр Колмогоров, «Мне доставшееся», 2012
  •  

Местные жители смотрели на них, как на пришлых. Потом выяснилось, что пришлые для шешуринских все, кто не живет в их селе. Фельдшер, который работает в больнице не один десяток лет – пришлый. Не имеет значения, что он из соседней деревни, которая находится в двух километрах от Шешурино. Корова Зорька, которую соседи купили в этой же деревне – пришлая. Понятно почему, она даёт меньше молока, чем Ягодка, которая родилась и все детство и юность провела в Шешурино. И вообще, для того, чтобы стать местными им придется там умереть и снова родиться.[2]

  Михаил Бару, «Самовар лоцмана Воронина. Окончание», 2016
  •  

К чему я это всё рассказал… И сам не знаю. Помочь жителям Шешурино отстоять больницу я не смогу. Да они и сами, судя по всему, смирились со своей участью. «Отстаивать», «бороться», «права», «до суда дойдем» – это все слова не из их лексикона. Придут они домой, выпьют водки, да и станут говорить про себя: «а мы что ж, когда все решено давно и где решено, а мы где, мы разве куда, да и зачем…». Старики останутся помирать дома, а те, кто помоложе, продадут свои дома или просто заколотят их и уедут на заработки в какой-нибудь город. Останутся здесь немногочисленные дачники, озеро Наговье, аллея дубов и лип, три старых лиственницы, охраняемых государством, и развалины усадьбы генерала Куропаткина, заросшие дальневосточной гречихой, потому как сорняк – он и есть сорняк. И слова здесь останутся из тех слов, которые уже некому говорить. К примеру, бабочку местные жители называют «мяклыш», а мокрый снег «шалипа», а когда бабе плохо, то это называется мягким, нежным и пахнущим парным молоком словом «нянять». Нянять – когда плохо одной бабе, а когда всем и так, что просто… Ну, да что это слово повторять. И без него во рту горше некуда.[2]

  Михаил Бару, «Самовар лоцмана Воронина. Окончание», 2016

ИсточникиПравить

  1. 1 2 А. И. Деникин. Путь русского офицера. — М.: Современник, 1991 г.
  2. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 Михаил Бару. Самовар лоцмана Воронина. Окончание. — Саратов: «Волга», № 3-4, 2016 г.
  3. А. Г. Колмогоров, «Мне доставшееся». Семейные хроники Надежды Лухмановой. — М.: Аграф, 2013 г.

См. такжеПравить