Михаил Александрович Дмитриев

русский поэт, критик, переводчик, мемуарист

Михаил Александрович Дмитриев (23 мая [3 июня] 1796 — 5 [17] сентября 1866) — русский поэт, критик, переводчик, мемуарист. Племянник И. И. Дмитриева.

ЦитатыПравить

  •  
 
Михаил Дмитриев

… г. Пушкин не охотник щеголять эпитетами, не бросается ни в сентиментальность, ни в таинственность, ни в надутость, ни в пустословие; он жив и стремителен в рассказе; употребляет слова в надлежащем их смысле; наблюдает умную соразмерность в разделении мыслей — всё это составляет внешнюю красоту его стихотворений. Где ж, однако же, те качества, которые, по словам Горация[К 1], составляют поэта? где mens divinior? где os magna sonaturum? Малые дети, забавляясь куклами, остаются довольны блестящею наружностию своих игрушек, не заботясь о прочем, не спрашивая, кого они представляют, на кого походят, имеют ли приличную выразительность, соблюдена ли соразмерность в их формах. И мы такие же дети, если ослепляемся блеском наружности, если, остановившись над тем, что называется у нас хороший слог, считаем уже за лишнее поверять всё прочее на весах здравого вкуса и учёной критики, если, наконец, красивой безделке приписываем достоинство, ей не принадлежащее.[2][1][К 2]

  — вероятно, Дмитриев[4][1], «Московские записки»
  •  

«Вот дарования, вот успехи!» — кричат поклонники рифм и стихотворных безделок и затягивают на разлад шальную кантату. Между тем как люди благонамеренные трудятся во всю жизнь свою, собирают истины, как пчёлы мёд, <…> мнимые уставщики вкуса даже не ведают и не осведомляются, есть ли такие люди на свете: они ищут случая повергнуть венок свой к стопам рифмача или томного воздыхателя. <…>
Истинный литератор не решится издать в свет сочинения, из которого ничего больше не узнаете, кроме того, что некто был взят в плен; что какая-то молодая девушка влюбилась в пленника, <…> освободила его и сама утопилась. — Стихи, которые с таким жаром называют музыкою, для потомства и даже для современников не значат почти ничего; а истина, которую писатели учёные представляют в лучезарном свете, была и будет спасительна для рода человеческого.
Весьма ошибаются, кои думают, будто бы можно заниматься словесностию, не имевши ни правильного образа мыслей, ни привычки упражняться в науках. Поле словесности было бы похоже на кладбище, если бы мелькали на нём одни сверкающие метеоры.[5][1]

  — «Мысли и замечания»
  •  

Чацкий <…> есть не что иное, как сумасброд, который находится в обществе людей совсем не глупых, но необразованных, и который умничает перед ними, потому что считает себя умнее.[6][7]

  — «Замечания на суждения „Телеграфа“»
  •  

… вера в непогрешительность романтизма обнаруживается в наше время со всею силою партий и решительно осуждает на невежество всякого, кто осмелился бы возвысить голос свой не в лад с общею хвалебною гармонией какому-нибудь романтическому кумиру.
<…> в «Онегине» <…> нет характеров; нет и действия. <…> От этого такая говорливость у него; так много заметных повторений, возвращений к одному и тому же предмету и кстати, и некстати; столько отступлений, особенно там, где есть случай посмеяться над чем-нибудь, высказать свои сарказмы и потолковать о себе. — Некоторые называют затеями воображения, а другие подобные замашки — вероятно, литературные староверы — поэтическою кристаллизациею, или просто наростами к рассказу по примеру блаженной памяти Стерна. Отымите несколько строф подобного содержания: стихотворение столь же мало потеряло бы в содержании, как мало и выиграло бы, если бы автор потрудился покороче познакомить нас с подробностями жития своего. <…>
Едва ли кто писал стихами на русском языке с такою лёгкостию, какую замечаем во всех стихотворениях Пушкина. У него не приметно работы: всё непринуждённо; рифма звучит и выкликает другую; упрямство синтаксиса побеждено совершенно: стихотворная мера нимало не мешает естественному порядку слов. <…> Но этой же лёгкости мы должны приписать и заметную во многих стихах небрежность, употребление слов языка книжного с простонародным, без всякого внимания к их значению; составление фигур без соображения с духом языка и с свойствами самих предметов; ненужное часто обилие в выражениях и, наконец, недосмотр в составе стихов.[8][9]

  — рецензия на «Евгения Онегина»
  •  

Из всех тогдашних наших [московских] профессоров я должен упомянуть о Каченовском, как о человеке, стоявшем наравне с наукою своего времени и следившем за дальнейшими успехами. В курсе эстетики он был благоразумным эклектиком, исторически он открывал нам весь постепенный ход этой науки <…>. О Лессинге он говорил с восторгом и из отдельных замечаний его об отношениях поэзии и живописи умел извлекать общие истины изящного, которые были бы недоступны другому, привыкшему видеть в частных замечаниях одни частные правила. Его лекции были истинною философией изящного. В теории изящных искусств не было, по свойству самой науки, такого обширного поля, такого простора для его идей: это была наука, почти основанная только на опыте.[1]

  — «Главы из воспоминаний моей жизни»

ПоэзияПравить

  •  

О нет! Вы сердцем беззаконны,
И злодеянье на весах;
Вы с детства были вероломны
И ложь сплетали на устах!

Как змия яд, ваш яд опасен!
Как аспид, глухи вы! Над ним
Труд заклинателя напрасен:
Закроет слух — и невредим!

Пошли ж, о боже, день невзгоды
И тигров челюсти разбей!
И да иссякнут, яко воды
Под истощённою землей![10]

  — «К неправедным судиям», 1823
  •  

Здесь солнце — духота! Прольёт ли дождь порой —
Он смоет с крышек пыль и мутными ручьями
Бежит в канавах мостовой;
Туман висит над головой,
И грязь, и слякоть под ногами.
Всё шумно и мертво! И самый божий гром
Неслышно прогремит, где всё гремит кругом,
Где всё сливается в бесперерывном шуме —
И экипажей стук, и продающих крик!..
Здесь людям некогда живой предаться думе,
И забываем здесь природы мы язык![11]

  — «Лето в столице», 1832
  •  

… перо,
Не спросясь совсем рассудка,
Разместило так слова,
Что вот этак — вышла шутка,
А вот так — и мысль едва!
Что подняло смех ваш шумный,
Ключ к тому искусством дан, —
Часто вместо мысли умной
Тут оптический обман![11]

  — «Тайна эпиграммы», 1832
  •  

<Фортуна> совсем без вероломства
Вот как решает дело тут:
Доходит имя до потомства,
А сочиненья — не дойдут.[11]

  — «Талант и фортуна», до 1833
  •  

К чести Франции и к чести просвещенья
Ещё в сынах её остаток уваженья
К тебе, к другим певцам хранится и поднесь.
В них есть какая-то врождённая им спесь,
С которой классиков, чтецами позабытых,
Они считают всё в великих, знаменитых. <…>
И самый Буало, их строгий воспитатель;
Не слушают его, а всё законодатель!.. <…>

Когда уж наши деды,
Сражаясь с языком, достигнувши победы
И поле славы нам очистив наконец,
И те не возмогли свой удержать венец —
Чего ждать будет нам?

  — «К Делилю», 1839
  •  

Бог в творенья не прославлен,
Тварь сама себе закон,
Человек себе оставлен —
Оттого и смутен он![10]

  — «Жаль мне вас», 1841
  •  

Нет! твой подвиг непохвален!
Он России не привет!
Карамзин тобой ужален,
Ломоносов — не поэт! <…>

Ты всю Русь лишил деяний,
Как младенца, до Петра,
Обнажив бытописаний
Славы, силы и добра!

Всё язвить — что знаменито;
Что высоко — низводить; <…>

Лить на прошлое отраву
И трубить для всех ушей
Лишь сегодняшнюю славу,
Лишь сегодняшних людей;

Подточивши цвет России,
Червем к корню подползать —
Дух ли это анархии
Иль невежества печать?..

  — «К безыменному критику»[К 3], 1842
  •  

Солнце скрылось; идут тучи;
Прах взвился под небеса;
Зароптал ручей гремучий;
Лес завыл: идёт гроза! <…>
Мир есть символ! Тот, чьё око
Не болит и не темно,
В настоящем зрит глубоко,
Что в грядущем суждено!

  — «Символ», 1842
  •  

Нет! твой подвиг непохвален!
Он России не привет!
Карамзин тобой ужален,
Ломоносов — не поэт! <…>

Всё язвить — что знаменито;
Что высоко — низводить;
Чувством нравственным открыто
Насмехаться и шутить;

Лить на прошлое отраву
И трубить для всех ушей
Лишь сегодняшнюю славу,
Лишь сегодняшних людей;..

  — «К безыменному критику», до 1843
  •  

Не играйте, люди, словом!
В нём дар силы заключен;
В нём таинственным покровом
Дух незримый облечен!

  — «Слово», 1843
  •  

Да и грамотность народа
Разведёт одних плутов.

Я не верю в нашу гласность:
Не по нас пока она!
Ею только безопасность
Всех имён подорвана!
Гласность только там полезна,
Где чужая честь свята,
Там, где правда всем любезна;
А у нас она мечта![11]

  — «Старик», 1863

ЭпиграммыПравить

  •  

Как должен быть ему весь кодекс наш знаком:
Он то судья — то под судом.[13]

  — на М. Е. Маркова[К 4]
  •  

Друг цензор, пропусти безгрешные стихи!
Где встретится в них мысль, где встретится в них сила —
Сквозь пальцы пропусти, как Феб твои грехи,
Как самого тебя природа пропустила.[14]

  — «Разговор цензора с приятелем-стихотворцем»
  •  

Ни пакостным стихом, ни пасквилем бесчестным —
Ничем тебя не укорят. <…>
Вот прямо выгода быть вовсе неизвестным.[13]

  — на П. А. Вяземского

Статьи о произведенияхПравить

О ДмитриевеПравить

  •  

Полуразвернувшиеся розы стихотворений Михаила Дмитриева обещают в нём образованного поэта, с душою огранённою.

  Александр Бестужев, «Взгляд на старую и новую словесность в России», декабрь 1822
  •  

Верность вкуса, легкость стихосложения, благородные движения души и тихая мечтательность составляют характер поэзии Дмитриева.

  Пётр Плетнёв, «Письмо к графине С. И. С. о русских поэтах», август 1824
  •  

У Дмитриева есть пять-шесть страниц, которых, кажется, не сгладит время.

  — Пётр Плетнёв, письмо Александру Пушкину 7 февраля 1825
  •  

Статьи критические Атенея, подписанные буквою В., отличаются неверным взглядом на теории словесности, мелочными придирками критика, и, что ещё страннее, собственным его неумением писать по-русски.

  Орест Сомов, «Обозрение российской словесности за первую половину 1829 года», декабрь
  •  

… Был камер-юнкер при дворе
И камердинер при Парнасе.[15]

  Сергей Соболевский, эпиграмма
  •  

… сей поэт пишет стихи уже больше двадцати лет, но славою поэта никогда не пользовался даже в кругу московских своих приятелей, где так легко даётся слава поэта даже людям, не написавшим ни одного стиха. Чтобы добиться этой постоянно убегающей его славы, г-н Михайло Дмитриев, вместо дидактического рода, в бесполезном упражнении которым он убедился, изобрёл теперь новый, до него небывалый род поэзии, произведения которого можно было бы назвать «рифмованными денонциациями»[К 5] на безнравственность критиков, не признающих в их сочинителе ни искры поэтического таланта. В руках человека талантливого и острого такие стихотворения были бы по крайней мере опасны для его врагов; но г. Михайло Дмитриев доставляет своим врагам только одно невинное удовольствие — смеяться над беззубою злостью его странных стихотворений.

  Виссарион Белинский, рецензия на «Провинциальную жизнь» Е. Классена, сентябрь 1843

О произведенияхПравить

  •  

Критика «Атенея» на Пушкина[8] во многом ребячески забавна. Критик не позволяет сказать: бокал кипит, безумное страданье, сиянье розовых снегов. После того должно отказаться от всякой поэтической вольности в слоге и держаться одной голословной и буквальной положительности. Да и можно ли Пушкина школить, как ученика из гимназии? <…> Вот ещё пища Атенейной моли! Вчера вышла шестая глава «Онегина».

  Пётр Вяземский, письмо И. И. Дмитриеву 24 марта 1828
  •  

… «К Делилю» вещь столько же интересная, сколько умилительная! Истинный голос с того света! Настоящий протест покойного XVIII века против здравствующего XIX века! Или несчастному ещё долго суждено скитаться незаклятою тенью?.. <…>
Сам Александр Петрович Сумароков, в какой-нибудь сатире или эпистоле, не мог бы выражаться обстоятельнее и доказательнее и более звучными, гладкими и гармоническими стихами! Мы думаем, что такой род стихов, напоминающий доброе старое время, — самый приличный для защиты Делиля против безнравственности и разврата настоящего времени.

  — Виссарион Белинский, рецензия на «Одесский альманах на 1840 год», март 1840

КомментарииПравить

  1. В 4-й сатире 1-й книги[1].
  2. Это один из первых отзывов, провозгласивших отсутствие у Пушкина серьёзных мыслей[3][1].
  3. В. Белинскому, на что тот ответил «Небольшим разговором между литератором и не-литератором о деле, не совсем литературном», включённым в «Литературные и журнальные заметки» из № 12 «Отечественных записок» за 1842[12].
  4. Председателя московского уголовного суда, бравшего взятки, начальника Дмитриева[13].
  5. Стихотворные доносы. Имеется в виду «К безыменному критику»[12].

ПримечанияПравить

  1. 1 2 3 4 5 6 Пушкин в прижизненной критике, 1820—1827. — СПб.: Государственный Пушкинский театральный центр, 1996. — С. 148, 256-7, 389, 427.
  2. Н. Д. // Вестник Европы. — 1824. — № 1 (вышел 24 января). — С. 72.
  3. Томашевский Б. В. Пушкин. Кн. 2. — М.—Л.: Изд-во АН СССР, 1961. — С. 145.
  4. Новое литературное обозрение. — 1992. — № 1. — С. 226.
  5. Юст Веридиков // Вестник Европы. — 1825. — Ч. CXXXIX. — № 3 (вышел 19 февраля). — С. 227-8.
  6. Вестник Европы. — 1825. — Ч. CXL. — № 6 (март).
  7. В. Ф. Одоевский. Замечания на суждения Мих. Дмитриева о комедии «Горе от ума» // Московский телеграф. — 1825. — Ч. 3. — № 10 (май).
  8. 1 2 В. // Атеней. — 1828. — Ч. 1. — № 4 (вышел 1 марта). — С. 76-79.
  9. Пушкин в прижизненной критике, 1828—1830. — СПб.: Государственный Пушкинский театральный центр, 2001. — С. 47, 49, 401.
  10. 1 2 Библиотека поэта. Поэты 1820-1830-х годов. Т. 2 / биографические справки, составление, подготовка текста и примечания В. С. Киселева-Сергенина, общ. ред. Л. Я. Гинзбург. — Л.: Советский писатель, 1972.
  11. 1 2 3 4 М. А. Дмитриев. Московские элегии. Стихотворения. Мелочи из запаса моей памяти / сост., предисл. и примеч. Вл. Б. Муравьева. — М.: Московский рабочий, 1985.— 317 с.— (Московский Парнас).
  12. 1 2 В. С. Спиридонов, А. П. Могилянский. Примечания // Белинский В. Г. Полное собрание сочинений в 13 т. Т. VII. — 1955. — С. 732.
  13. 1 2 3 Русская эпиграмма / составление, предисловие и примечания В. Васильева. — М.: Художественная литература, 1990. — Серия «Классики и современники». — С. 114-115.
  14. М. А. Дмитриев // Русская эпиграмма (XVIII-XIX вв.) / предисловие, подготовка текста и примечания В. Мануйлова. — Л.: Советский писатель, 1958.
  15. Русская эпиграмма / сост. В. Васильева. — М.: Художественная литература, 1990. — Серия «Классики и современники». — С. 143.