Открыть главное меню
Нина Ивановна Петровская

Ни́на Ива́новна Петро́вская (1879 — 23 февраля 1928 года) — русская писательница, литературный критик, публицист и переводчица, трагически закончившая свою жизнь самоубийством.[комм. 1] Муза поэтов-символистов Андрея Белого и Валерия Брюсова. Брюсов посвятил Нине Петровской сборник стихотворений «Stephanos», а позднее она стала прототипом образа главной героини — Ренаты — в романе «Огненный ангел».[комм. 2]

При жизни писательницы в 1908 году издательством «Гриф» был издан единственный сборник рассказов о любви «Sanctus amor», с посвящением Сергею Ауслендеру.[комм. 3]

Содержание

Из сборника «Sanctus amor»Править

  •  

Но я замечал: особая грусть в какой-то час всегда опускается над рестораном.
Может быть, это только утомление, ядовитый звон отравленной крови, которая хочет под утро покоя, а может быть, что-то иное, всегда сторожащее за сознаньем, говорит людям: вы хотели забыть... но я здесь. Я всегда с вами, я всё вижу!.. Не знаю, что это, — но этот час отмечаю всегда.[1]

  — из рассказа «Бродяга», 1908
  •  

У той, что сидела рядом, было неподвижно спокойное лицо. В первый раз я заметил её глаза. Так смотрят маньяки — упорно, долго, в одну точку.
— О чём вы думаете? — спросил я с любопытством. Она взглянула и улыбнулась — грустно, красиво.
— Я думаю о любви, — ответила она просто. — Всегда о любви. Смотрю в глаза, угадываю тёмные тайны душ, слушаю мелодии голосов и всё спрашиваю — не здесь ли?
— Кто? — спросил я, не понимая.
Любовь.
Тогда я засмеялся и сказал:
— Посмотрите так и на меня. Может быть, здесь?
Она посмотрела. Внимательно, вдумчиво, строго, точно не слыша шутки, и ответила:
— Может быть. Трудно угадать, кого уже отметила любовь.[1]

  — из рассказа «Бродяга», 1908
  •  

— Кто вы? Откуда вы? Почему я не знаю о вас ничего?
И она ответила:
— Не нужно спрашивать. Всё внешнее обычно до тоски, и оно, как всегда, ложь. А правду я уже сказала. Я бродяга, скитаюсь по душам и всё жду встречи с той любовью, что вижу только во сне.
— Какая же она, эта любовь? — спросил я, и у меня дрожали губы. Она наклонилась. Близко. Я видел странные, сосредоточенно блестящие глаза. Такого выражения я не видал уже после ни у кого, никогда, всю жизнь.
— Моя любовь то, что называют «безумием». Это бездонная радость и вечное страдание. Когда она придёт, как огненный вихрь, она сметёт всё то, что называется «жизнью». В ней утонет всё маленькое, расчетливое, трусливое, чем губим мы дни. Тогда самый ничтожный станет богом и поймёт навсегда великое незнакомое слово «беспредельность».[1]

  — из рассказа «Бродяга», 1908
  •  

Захотелось чего-то прочного, на долгие дни. Душа не выдержала остро-блаженных мук, и я сказал ей однажды:
— Останься со мной навсегда, будь моей женой. <...>
Она освободила руки и отодвинулась. В светлой полосе фонаря я увидел её лицо, и оно было такое, как в первый вечер — чуть-чуть грустное, строгое, покорное, как у монахини.
— Теперь я уйду, — сказала она спокойно. — Этого не может случиться никогда. Мы оба узнали многое. Предстоит идти ещё дальше, ещё выше. Ты поймёшь это после, без меня.
— Будь моей женой, — повторил я тупо, с отчаянием, не слушая её слов. — Разве возможно нам расстаться? Твоя любовь беспощадна, как палач.
Она прикоснулась к моим волосам, и в той же полосе фонаря я увидел её улыбку, грустную, светлую, и глаза, полные слёз.
— Разве я жена? — сказала она. — Ну, посмотри — разве я жена! Как только ты произнёс это слово, я опять увидала себя на длинной пустынной дороге.[1]

  — из рассказа «Бродяга», 1908
  •  

Сегодня ночью, в огромном спящем городе, среди миллиона людей, вы искали кого-то с моим лицом и моим преступлением, но уже не меня. Меня нет. У меня другая душа и наверно другое лицо. Хотя знаете, на мне ещё тот же чёрный сюртук и белый галстук, как вы видели в ту ночь. Только, должно быть это очень смешно и жалко среди деревьев запушённых снегом, в чистой тишине лесного ноябрьского утра.[1]

  — из рассказа «Любовь» (Страницы из записной книжки), 1908
  •  

Мы ничего не знаем о себе. Ничего!
Завтра каждый из вас без всяких предвестий может ощутить в себе кого-то неизвестного. И этот новый, возникший из чёрных глубин, всегда таинственной человеческой души, — спокойной рукой взломает кассу, убьёт родного отца, зарежет любовницу. И в меньшем — предаст друга или продаст свою душу за недорогую, но сходную цену.[1]

  — из рассказа «Любовь» (Страницы из записной книжки), 1908
  •  

Нет боли, исчезло время. Мы вдвоём в маленькой узкой комнате у голубого ночного окна. Внизу бледно-синей гирляндой опоясали площадь фонари. На открытом окне широкая ветка яблони, вся сквозная, вся в розовых нежных цветах. Приплыла луна огромная, бледная, жадная, зацепилась за ветки и смотрит. <...>
Я плакал и смотрел в небо. А луна низко стояла над крышами. Маленькая, синяя, как личико мёртвого ребёнка.[1]

  — из рассказа «Любовь» (Страницы из записной книжки), 1908
  •  

Было легко идти по улицам. Они тянулись правильные, широкие, белые. И душа была белая лёгкая, первый раз созревшая для смерти.
Для вольной смерти и правого суда.
Как певуче шумели сосны за заставой!
Встретили меня словно сына и, важные, старые, осенили зелёными ветвями.
Сейчас они шумят над моей головой, и мне хочется петь вместе с ними какую-то новую песнь без слов — о Любви и Смерти, о Вечном Покое и освобождении от мук.
Застывают пальцы. Мне пора. Я лягу в мягкий, синий снег, сложу на груди помертвелые пальцы, буду широко открытыми глазами смотреть в высокое бледное небо, и ко мне придёт любовь. Розовая ветка яблони закачается на весеннем окне, приплывёт луна и зацепится за тонкие ветки.
Милое лицо наклонится над уходящим со сладкой тоской, а там, вдали, в колючей чаще ёлок, встанет старый лесной Бог, протянет дряхлую, нежную руку и скажет:
«Благословенны и смерть и любовь».[1]

  — из рассказа «Любовь» (Страницы из записной книжки), 1908

О ПетровскойПравить

  •  

Ты обо мне мечтала в годы те,
Когда по жизни шёл я одиноко,
И гордо предан огненной мечте
О женщине безвестной и далёкой.
Когда любви я отдал бы себя
Вполне, без меры, яростно и слепо,
Когда, священную любовь любя,
Я верен был ей в сумраке вертепа.
О если б ты тогда пришла ко мне
С своей душой, свободной и мятежной,
Так жаждущей гореть в живом огне,
Неукротимой, исступленной, нежной!
Какую сказку сотворили б мы
Из нашей страсти! новый сон Эдгара!
Она зажглась бы, ― как над миром тьмы
Торжественное зарево пожара!..[2]

  Валерий Брюсов, «В ответ на одно признание» (Нине Петровской), 9 апреля 1910
  •  

В ночь на 23 февраля 1928 года, в Париже, в нищенском отеле нищенского квартала, открыв газ, покончила с собой писательница Нина Ивановна Петровская. Писательницей называли её по этому поводу в газетных заметках. Но такое прозвание как-то не вполне к ней подходит. По правде сказать, ею написанное было незначительно и по количеству, и по качеству. То небольшое дарование, которое у неё было, она не умела, а главное — вовсе и не хотела «истратить» на литературу. Однако в жизни литературной Москвы, между 1903-1909 гг., она сыграла видную роль. Её личность повлияла на такие обстоятельства и события, которые с её именем как будто вовсе не связаны. Однако, прежде, чем рассказать о ней, надо коснуться того, что зовётся духом эпохи. История Нины Петровской без этого непонятна, а то и не занимательна.[3]

  Владислав Ходасевич, «Конец Ренаты», 1928
  •  

Автор мемуаров о Серебряном веке, эссе, фельетонов, рецензий, сборника рассказов «Sanctus аmor» (1908), переводчица, супруга Сергея Соколова (Кречетова) — владельца издательства «Гриф» и редактора одноимёного альманаха, Петровская известна в первую очередь как глубокая любовь Валерия Брюсова (их отношения длились семь лет и дали мощный толчок творчеству последнего), вдохновительница его стихотворного сборника «Stephanos» и прототип Ренаты из романа «Огненный ангел». Женщина с очень трагической судьбой, она предстаёт как своеобразный символ расколотости и драматичности своего времени.[4]

  — Наталья Алякринская, «Итальянские очерки Нины Петровской», 2003
  •  

Вряд ли стоит считать Нину Петровскую законченным снобом и мизантропом. Обладая обострённым чувством социальной справедливости, писательница обрушивает свой гнев в первую очередь на тех, кому сытая и не обремененная проблемами жизнь достаётся без труда. Однако часто сюда примешивается и личное чувство — обиды на свою тяжёлую судьбу, бытовую неустроенность, униженность, — чувство, которое вредит объективности.[4]

  — Наталья Алякринская, «Итальянские очерки Нины Петровской», 2003
  •  

Петровская — жёсткая реалистка. Именно поэтому в большинстве её очерков и рассказов нет «хэппи-энда» — в них жизнь показана в своей голой и беспощадной правде.[4]

  — Наталья Алякринская, «Итальянские очерки Нины Петровской», 2003

КомментарииПравить

  1. Нина Петровская отравилась газом 23 февраля 1928 года в парижском общежитии Армии Спасения.
  2. В Италии Нина Петровская перешла в католичество с именем Рената.
  3. Безответно влюблённый и преданный друг, Сергей Ауслендер посвятил Нине Петровской новеллу «Корабельщики, или Трогательная повесть о Феличе и Анжелике», (1907). Позднее, в 1913 году, Ауслендер посвятил Петровской роман «Последний спутник».

ИсточникиПравить

  1. 1,0 1,1 1,2 1,3 1,4 1,5 1,6 1,7 Петровская Н.И. «Sanctus Amor. Рассказы». Москва, Издательство «Гриф», 1908 г.
  2. В. Брюсов. Собрание сочинений в 7-ми т. — М.: ГИХЛ, 1973-1975 гг.
  3. Ходасевич В.Ф. «Некрополь: Воспоминания» — «Конец Ренаты: Воспоминания о Нине Петровской (Ренате „Огненного ангела“)», 1928. Париж, 1976 г.
  4. 4,0 4,1 4,2 Наталья Роальдовна Алякринская. «Италия Нины Петровской» // Россия и Италия. Русская эмиграция в Италии в ХХ веке. Москва, «Наука», 2003 г. — Выпуск 5, Стр. 133-149

См. такжеПравить

СсылкиПравить