Литературный классицизм

Литературный классицизм (фр. classicisme от лат. classicus «образцовый») — художественный стиль и эстетическое направление в европейской литературе с середины XVII до начала XIX века, зародившиеся во Франции. Одной из важных черт этого течения являлось обращение к образам античной литературы как к идеальному эстетическому эталону.

XIX векПравить

  •  

Мы сбрасываем с себя классицизм, как истлевшую одежду мертвеца, в которую хотели нарядить нас. И ничего нет справедливее: дуб — прекрасное дерево, слова нет; но дубовый пень — плохая защита от солнца. Зачем же вы привязываете детей к гнилушке, когда они могут найти прохладу под кудрявою берёзкою? Для живых надо живое.
Со всем тем эпоха возрождения наук и художеств не понимала таких полновесных истин и, восхищённая находкою знаменитых произведений древности, уверила себя, что они безусловный образец изящного и что, кроме их, нет изящного. Затем она принялась подражать до упаду грекам, а пуще того римлянам, которые сами передразнивали греков. Притом латинский язык был наречением веры и чрез духовных, служивших за секретарей, стал наречием прагматики; он же был и ходячею монетою всех училищ. <…> Так было везде <…> для педантов; но даровитые умы срывались со смычка, на который их спаривала с Аристотелем свинцовая схоластика, и пробивали новые тропы в области прекрасного.

  Александр Бестужев, «Клятва при Гробе Господнем» Н. Полевого, 1833

1820-еПравить

  •  

романтизм, освобождаясь от некоторых условных правил, покоряется потребностям. В нём должно быть однообразие, но это однообразие природы, которое завсегда ново и заманчиво. <…> классицизм нынешний, прививной (ибо в своё время он также был выражением века) разнообразнее в своих наружных явлениях, как игра искусственных огней разноцветнее сияния солнца, как ложь может быть разнообразнее истины.

  Пётр Вяземский, «Сонеты Мицкевича», 1827
  •  

Этот род поэм наконец наскучил. В школах проповедовали о классицизме, ученики выучивали наизусть стихи и правила, — но умы дремали. Единообразная отчетливость в делах и происшествиях, описываемых в поэмах, утомительные битвы, сумасбродная любовь, олицетворенные страсти, заводящие сердце человеческое, как часы, в условленное время, когда должно герою действовать, волшебство или сила свыше, которые появляются всегда, когда автору нужно выпутаться из какого-нибудь хитросплетенного обстоятельства, — все эти пружины слишком ослабли от излишнего употребления, и множество поэм находило весьма мало читателей. Не менее утомительными сделались эти вечные приступы к песням, эпизоды, подробные описания местоположений, родословные героев и эти вечные восклицания: пою! или призвания музы. Одним словом, люди требовали от поэм чего-то другого; чувствовали, что может быть что-нибудь лучше, сильнее, занимательнее, — и ожидали.

  Фаддей Булгарин, «Разбор поэмы „Полтава“», апрель 1829
  •  

Слёзы, пролитые в Париже при представлении Мармонтелевых трагедий и в Петербурге при представлении трагедий Сумарокова, были пролиты дельно, недаром, хотя в наше время смеются над трагедиями Мармонтеля и Сумарокова. Сии трагедии нравились современникам, трогали их, умиляли — и довольно!

  Ксенофонт Полевой, «„Полтава“, поэма Александра Пушкина», июнь 1829

Виссарион БелинскийПравить

  •  

В Европе классицизм был не что иное, как литературный католицизм, <…> в России классицизм был ни больше ни меньше, как слабый отголосок европейского эха…

  — «Литературные мечтания», декабрь 1834
  •  

Было время, когда наши поэты, даровитые и бездарные, лезли из кожи вон, чтобы попасть в классики, и из сил выбивались украшать природу искусством; тогда никто не смел быть естественным, всякий становился на ходули и облекался в мишурную тогу, боясь низкой природы употребить какое-нибудь простонародное слово или выражение, а тем более заимствовать сюжет сочинения из народной жизни, не исказив его пошлым облагорожением, значило потерять навеки славу хорошего писателя…

  рецензия на «Конька-Горбунка», февраль 1835
  •  

Было время, когда теория искусства представлялась с математической точностию, так что для постижения искусства но нужно было иметь от природы чувство изящного, а следовательно, и развивать его наукою и учением. Стоило присесть на часок да прочесть любую пиитику — и потом рассуждать об искусстве вдоль и поперёк. <…> В этих пиитиках основою была — идея искусства, как подражания природе, с приличными, впрочем, украшениями вроде мушек, белил и румян или вроде подстриженных аллей регулярного сада. Объяснив так премудро и так глубоко значение искусства, приступали к разделению его на роды. <…> Определений они не любили делать, потому что определение должно основываться на разумном начале и заключать в себе, как зерно растительную силу из самого себя, возможность внутреннего (имманентного) развития из самого же себя, — и потому прибегали к описаниям, которые гораздо легче. <…> Всё было решено и определено: наука не могла идти далее.

  «Горе от ума. Второе издание», январь 1840
  •  

Эта борьба старого и нового известна под именем борьбы романтизма с классицизмом. Если сказать по правде, тут не было ни классицизма, ни романтизма, а была только борьба умственного движения с умственным застоем; но борьба, какая бы она ни была, редко носит имя того дела, за которое она возникла, и это имя, равно как и значение этого дела, почти всегда узнаются уже тогда, как борьба кончится.

  «Сочинения князя В. Ф. Одоевского», сентябрь 1844

Владимир ОдоевскийПравить

  •  

Главное различие между романтическою и классическою драмою не в соблюдении или нарушении единства места и времени, но в лицах второстепенных. Классическая драма совершенно подчиняет их главному лицу: зритель не может вообразить их самобытной жизни. Романтическая драма, напротив, подчиняя второстепенные лица не главному лицу, но общему ходу пьесы, не отнимает у них самобытности.

  «Парадоксы», 1827
  •  

Главнейшая ошибка теории классицизма состояла в том, что по оной сочинитель должен был не прежде приступить к сочинению, [как] охолодевши и рассчитывая все его части математически. Рассудок всегда в сих расчётах основывается на прошедших опытах, своих и чужих, и оттого сочинитель, составивший по сей теории смету своего здания, невольно был холодным подражателем своих предшественников, что так было явно, что классические теоретики нечувствительно дошли до мысли о том, что не только должно подражать природе, но даже образам произведений (grand modelis), упуская из виду, что произведение искусства есть свободное независимое создание.

  <Классицизм и романтизм>, 1830-е
  •  

В старой литературе, как в старых садах, нет ничего лишнего, ничего забытого, ничего неожиданного, воображение подчинено ватерпасу, — люди, обращённые в камень, деревья, обращённые в стены, — это подобие смерти: камни, стены, статуи и безнадёжность.

  <Пушкин>, 1838 или 1839

Осип СенковскийПравить

  •  

— Романтизм есть слог мотов, буянов, мятежников, лунатиков, и для больших вельмож <…> слог классический гораздо удобнее и приличнее: по крайней мере он не утруждает головы и не пугает воображения.

  — «Большой выход у Сатаны», 1832
  •  

Прежние наши гостьи, вновь выходившие русские книги, были вообще особы хорошего тона и строгих правил: все толковали о нравственности, о приличиях, о висте, о пунше, о прекрасном, о трёх единствах — ну, словом, о делах важных;..

  «Незнакомка», 1832
  •  

Старые Риторики спорят до слёз с молодыми Предисловиями о классицизме и романтизме, о преимуществах сора греческого пред грязью французскою.

  — там же
  •  

Кто говорит, что наши времена прозаические? Кто смеет утверждать, что в нынешних наших нравах нет поэзии?.. Одни только вандалы, варвары, классики, люди без сердца и воображении, в голове которых, под мрачными, холодными, отягощенными сугробом старых теорий соломенными черепами оледенелые понятия висят длинными сосульками, как снеговая вода под дымною крышею хижины.

  — «Заколдованный клад», 1833
  •  

Еду, еду — и всё то же: равнина, лес, болото; болото, лес, равнина; на равнине лесок, за леском рожь; за рожью опять лесок, за леском опять рожь. Мой взор скользит уныло по этой клетчатой, симметрически разрисованной поверхности, и я воображаю себе, будто во всю дорогу читаю бесконечный роман покойной литературной школы, разделённый на равные главы, прорезанный межами правильных периодов, писанный слогом чистым, гладким, шлифованным пемзою и покрытым лаком, где злодеяния и добродетели размещены по циркулю, крестообразно, в виде шахматной доски, нарочно устроенной для невинной игры в чувства с благосклонным читателем.

  — «Поэтическое путешествие по белу-свету», 1833

XX векПравить

  •  

Католицизм отстаивает принцип непререкаемой духовной власти, сосредоточенной вне индивидуального мира; тот же принцип отстаивает в литературе классицизм.[2]

 

Catholicism stands for the principle of unquestioned spiritual authority outside the individual; that is also the principle of Classicism in literature.[1]

  Джон Мерри
  •  

Когда реализм становится миропониманием и методом, он осмысляет действительность в целом. Классицизму, напротив того, совершенно не была свойственна концепция единой действительности. В классицизме эмпирическая действительность, прежде чем стать эстетическим объектом, рассекается и разносится по отдельным категориям, устанавливаемым разумом и иерархически между собой соотнесённым.

  Лидия Гинзбург, «Пушкин и проблема реализма», 1936
  •  

Поэзия классицизма «естественно» рассудочна. Её рассудочность — рассудочность дисциплинированной мысли, иногда очень тощей и плоской, но в лучших образцах способствующей простой и строгой стройности поэтического замысла. Это рассудочность прозы, обогащённая (или плохо обогащённая) поэтической эмоцией.

  Дмитрий Святополк-Мирский, «Барокко и английская литература», 1937

Классицизм в национальных литературахПравить

АнглийскийПравить

  •  

Никакого ниспровержения классицизма в Англии не было. В соответствии с общим нереволюционным характером английского развития в эту эпоху новое буржуазное искусство вытесняло компромиссный классицизм постепенно и мирно. Они взаимно приспособлялись, и если представители нового направления бунтовали, их бунт оставался индивидуальным, не переходил в пропаганду и нередко приводил в сумасшедший дом или к самоубийству <…>. Более сильные и широкие антиклассические течения не шли в лоб против классицизма, а становились рядом с ним и получали от него признание совершенно так же, как новые буржуазные лорды вводились в верхнюю палату. Так и главное выступление буржуазной литературы в XVIII веке — великий взрыв реалистического романа в 1740-х годах — не было направлено против классицизма, а продвинулось без боя на участок, не занятый классической теорией. Поэтому, не восставая против каких бы то ни было литературных авторитетов, романисты 1740-х годов могли добиться немедленного, единодушного и восторженного признания и утвердить равноправие жанра, по существу глубоко чуждого всей классической поэтике, — не посягая на авторитет этой поэтики.

  Дмитрий Святополк-Мирский, «Смоллет и его место в истории европейского романа», 1934

РусскийПравить

ФранцузскийПравить

ПримечанияПравить

  1. T. S. Eliot, The Function of Criticism (1923) in Selected Essays (1932).
  2. Томас Элиот. Назначение критики // Писатели США о литературе. — М.: Прогресс, 1974. — С. 152.