XIX (девятна́дцатый) век (столетие) — век с 1 января 1801 года по 31 декабря 1900 года. Далее наступил XX век.

  •  

Ощутительности, или ничтожества — <…> вот голос века. Баснями его не накормишь. <…>
Будет другой век, когда протухлый наш век сгниёт;..

  Пётр Вяземский, письмо А. И. Тургеневу 3 сентября 1820
  •  

Наш век — век борьбы угнетённых против угнетателей…

 

This is the age of the war of the oppressed against the oppressors…

  Перси Шелли, предисловие к «Элладе» (Hellas), 1821
  •  

… в историческом отношении не успели бы мы пережить то, что пережили на своём веку, если происшествия современные развивались бы постепенно, как прежде обтекая заведённый круг старого циферблата: ныне и стрелка времени как-то перескакивает минуты и считает одними часами.

  — Пётр Вяземский, «„Цыганы“. Поэма Пушкина», июнь 1827
  •  

XVIII век отменил душу, а дело XIX века, возможно, будет в том, чтобы убить человека. Тем лучше, подохнем ещё до своего конца — ибо я верю, что они своего добьются.

 

Le XVIIIe siècle a nié l'âme, et le travail du XIXe sera peut-être de tuer l'homme. Tant mieux de crever avant la fin car je crois qu'ils réussiront.

  Гюстав Флобер, письмо Луизе Коле 14 декабря 1853
  •  

Индустриализм позволил всему уродливому разрастись до гигантских размеров. <…> теперь подавай им дешёвые статуэтки, дешёвую музыку, дешёвую литературу! <…> Поза, одна лишь поза и обман! <…> наш век — век проституток, и из всего, что есть вокруг, пока наименее продажны сами продажные женщины.

 

L'industrialisme a développé le laid dans des proportions gigantesques. <…> à qui il faut maintenant de petites statuettes, de petite musique et de petite littératuxe ! <…> Pose, pose et blague paxtout ! <…> notre siècle est un siècle de putains, et ce qu'il y a de moins prostitué, jusqu'à présent, ce sont les prostituées.

  — Гюстав Флобер, письмо Луизе Коле 29 января 1854
  •  

В XIX веке романическое уже не питается любовью, единственная сфера романического в наши дни — это карьера политического деятеля.

  братья Гонкуры, «Дневник»,7 ноября 1861
  •  

XIX век — одновременно век Правды и век Брехни. Никогда ещё столько не лгали — и никогда так страстно не искали истину.

  — братья Гонкуры, «Дневник», 1 февраля 1866
  •  

Умный человек девятнадцатого столетия должен и нравственно обязан быть существом по преимуществу бесхарактерным; человек же с характером, деятель, — существом по преимуществу ограниченным.

  Фёдор Достоевский, «Записки из подполья», 1864
  •  

Наш век, по сути своей, век поучений. Любой щелкопёр тщится произносить речи, любая жалкая книжонка мнит себя кафедрой проповедника. Что же касается формы — она в опале. Если вам случится написать хорошо, вам скажут, что у вас нет мыслей. Нет мыслей, боже правый! Надо быть и впрямь круглым дураком, чтобы обходиться без них, так низко упала на них цена. Рецепт прост: скажите два-три слова, «будущее, прогресс, общество», и, будь вы даже диким индейцем, вас уже объявят поэтом. Удобное занятие, в поддержку тупицам и в утешение завистникам! О зловонная заурядность, утилитарная поэзия, литература классных наставников, краснобайство эстетиков, словоизвержение экономистов, хилые побеги истощённой нации — <…> вы не гангрена, вы — атрофия! Вы не красная, пылающая флегмона лихорадочных эпох, вы — холодный нарыв с бледными краями, питаемый глубоко засевшим гнойником![1]

 

Ce siècle est essentiellement pédagogue. Il n’y a pas de grimaud qui ne débite sa harangue, pas de livre si piètre qui ne s’érige en chaire à prêcher ! Quant à la forme, on la proscrit. S’il vous arrive de bien écrire, on vous accuse de n’avoir pas d’idées. Pas d’idées, bon Dieu ! Il faut être bien sot, en effet, pour s’en passer au prix qu’elles coûtent. La recette est simple : avec deux ou trois mots : « avenir, progrès, société », fussiez-vous Topinambou, vous êtes poëte ! Tâche commode qui encourage les imbéciles et console les envieux. Ô médiocratie fétide, poésie utilitaire, littérature de pions, bavardages esthétiques, vomissements économiques, produits scrofuleux d’une nation épuisée <…>! Vous n’êtes pas la gangrène, vous êtes l’atrophie ! Vous n’êtes pas le phlegmon rouge et chaud des époques fiévreuses, mais l’abcès froid aux bords pâles, qui descend, comme d’une source, de quelque carie profonde !

  Луи Буйе, «Заметки и замыслы» (Notes et projets)
  •  

… наш девятнадцатый век — лихорадочный, беспокойный, чересчур богатый идеями.

 

… notre dix-neuvième siècle, surchauffé, troublant, trop plein d’idées.

  Альфонс Доде, «Джек», 1875
  •  

Девятнадцатый век, каким мы его знаем, изобретён Бальзаком. Мы просто выполняем, с примечаниями и ненужными добавлениями, каприз или фантазию творческого ума великого романиста.[2]

  Оскар Уайльд
  •  

… ныне век такой!.. Шагает исполински: совесть и правду хвостом застилает, мелкие приличия — перепрыгивает…

  Николай Надеждин, рецензия на главу VII «Евгения Онегина», 1830
  •  

Столько уже говорено о направлении девятнадцатого века, что мудрёно было бы сказать об нём что-либо новое, если бы девятнадцатый век был для нас прошедшим. Но он живёт и, следовательно, изменяется, и каждое изменение его господствующего духа ставит нас на новую точку зрения.

  Иван Киреевский, «Девятнадцатый век», январь 1832
  •  

На бесчисленных тысячах могил возвышается, как феникс, великий 19 век. Сколько отшумело и пронеслось до него огромных, великих происшествий! <…> Сколько бесчисленных революций раскинуло по прошедшему разнохарактерные следствия! Какую бездну опыта должен приобресть 19 век!

  Николай Гоголь, записная книжка, 1833
  •  

Можно сказать, что 19 век есть век эффектов. Всякой от первого до последнего — торопится произвесть эффект, начиная от поэта до кондитера, так что эти эффекты, право, уже надоедают, и, может быть, 19 век по странной причуде своей наконец обратится ко всему безэффектному.

  — Николай Гоголь, «Последний день Помпеи», 1834
  •  

С середины XVIII века всё так исправно испортилось, что уже нашему веку ничего портить не осталось.

  Владимир Одоевский, «Княжна Мими», 1834
  •  

Век шествует путём своим железным,
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчётливей, бесстыдней занята.
Исчезнули при свете просвещенья
Поэзии ребяческие сны,
И не о ней хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы.

  Евгений Баратынский, «Последний поэт», 1835
  •  

О горький век! Мы, видно, заслужили,
И по грехам нам, видно, суждено,
Чтоб мы теперь так рано хоронили
Всё, что для дум прекрасных рождено.
Наш хладный век прекрасного не любит,
Ненужного корыстному уму,
Бессмысленно и самохвально губит
Его сосуд — и всё равно ему…

  Степан Шевырёв, «На смерть поэта», 1841
  •  

… мы состарились тою старостию, которая в XIX веке начинается с колыбели, — страданием. Ничто не спасло нас от него: тщетны были определённая наука одного, неопределённое искусство другого. Тщетно мы измеряли шагами пустыню души человеческой, тщетно с верою мы стонали и плакали в преддверьях её храмов, тщетно с горькою насмешкою рассматривали их развалины, — безмолвна была пустыня и не раздралась ещё завеса святилища! <…> Вдали алела заря какого-то непонятного солнца; но вокруг нас веял ветер полуночи, холод проникал до костей, и мы повторяли: «страдание!» Не для нас эта заря, не для нас это солнце! Не согреть ему наше окостенелое сердце! Для нас одно солнце — страдание!

  — Владимир Одоевский, «Русские ночи» (эпилог), 1844
  •  

Не все вопли услышаны, не все страданья взвешены. Мне кажется даже, что не всякий из нас понимает нынешнее время, в котором так явно проявляется дух построенья полнейшего, нежели когда-либо прежде: как бы то ни было, но всё выходит теперь внаружу, всякая вещь просит и её принять в соображенье, старое и новое выходит на борьбу, и чуть только на одной стороне перельют и попадут в излишество, как в отпор тому переливают и на другой. Наступающий век есть век разумного сознания; не горячась, он взвешивает всё, приемля все стороны к сведенью, без чего не узнать разумной средины вещей. Он велит нам оглядывать многосторонним взглядом старца, а не показывать горячую прыткость рыцаря прошедших времен; мы ребёнки перед этим веком.

  Николай Гоголь, письмо В. Белинскому 10 августа 1847
  •  

… мы живём в эпоху, когда время движется быстро, когда бурный поток идей и событий увлекает народы с небывалой стремительностью, когда один год нередко выполняет задачу целого столетия.

  Виктор Гюго, речь при открытии Конгресса друзей мира в Париже 21 августа 1849
  •  

Бедный век наш — сколько на него нападок, каким чудовищем считают его! И всё это за железные дороги, за пароходы — эти великие победы его, уже не над материею только, но над пространством и временем! Правда, дух меркантильности уже чересчур овладел им; <…> но это отнюдь не значит, чтоб человечество дряхлело и чтоб наш век выражал собою начало этого дряхления: нет, это значит только, что человечество в XIX веке вступило в переходный момент своего развития, а всякое переходное время есть время дряхления, разложения и гниения. И пусть за этим дряхлением последует смерть — что нужды! <…> человечество, как идеальная личность, составляющаяся из миллионов реальных личностей, которые если и убывают, зато и прибывают, — человечество старым и дряхлым умирает на земле для того, чтоб на земле же воскреснуть юным и крепким. <…> Итак, думать, что человечество когда-нибудь умрёт и что наш век есть его предсмертный век, — значит не понимать, что такое человечество, значит не иметь высокой веры в его высокое значение… Если наш век и индюстриален по преимуществу, это нехорошо для нашего века, а не для человечества: для человечества же это очень хорошо, потому что через это будущая общественность его упрочивает свою победу над своими древними врагами — материею, пространством и временем. При этом не худо не забывать, что наш индюстриальный век гордо называет своими сынами <…> многих художников. Неужели же это — всё последние поэты?.. Много же их!..

  «Стихотворения Е. Баратынского», ноябрь 1842
  •  

Наш век — век по преимуществу исторический. Все думы, все вопросы наши и ответы на них, вся наша деятельность вырастает из исторической почвы и на исторической почве.

  «Стихотворения М. Лермонтова», декабрь 1840
  •  

… скажут о нас потомки: <…> «XIX век, считавший себя самым просвещённым веком, был только переходом к истинно просвещённым временам, ибо в нём, гордившемся своею разумностию и гуманностию, владычествовало ещё варварство феодальных времён…

  — рецензия на «Супружескую истину, в нравственном и физическом отношениях», декабрь 1842
  •  

Пройдут ещё два века, а, может быть, и меньше, когда будут дивиться варварству XIX столетия, как мы дивимся варварству XVI-ro; не найдут в нём Шекспира, но найдут Байрона и Жоржа Санда… И это не круг, в котором безвыходно кружится человечество, а спираль, где каждый последующий круг обширнее предшествующего. Наш век имеет перед XVI-м то важное преимущество, что он заранее знает, в чем последующие века должны увидеть его варварство…

  «Петербургский сборник, изданный Н. Некрасовым», февраль 1846
  •  

Он, видите ли, лучше своих предшественников смекнул, на чём стоит и чем держится общество, и ухватился за принцип собственности, впился в него и душой и телом и развивает его до последних следствий, каковы бы они ни были… Воля ваша, а тут нельзя не видеть своего рода героизма логической последовательности… И как ловко взялся он за это: из старой морали и из всего, чем думало держаться прежнее общество, он удержал только то, что пригодно ему как полицейская мера, облегчающая средства к «благоприобретению» и обеспечивающая спокойное обладание его сочными плодами… Чудный век! <…> Его открытие важнее открытия Америки и изобретения пороха и книгопечатания, потому что открытая им великая тайна — теперь уже не тайна не для одних капиталистов, <…> но и для тех, которые для них трудятся…

  «Тереза Дюнойе…», февраль 1847
  •  

Вся «цивилизация XIX-го века» есть медленное, неодолимое и, наконец, восторжествовавшее просачивание всюду кабака.
Кабак просочился в политику — это «европейские (не английский) парламенты».
Кабак прошёл в книгопечатание. Ведь до XIX-го века газет почти не было, <…> а была только литература. К концу XIX века газеты заняли господствующее положение в печати, а литература — почти исчезла.
Кабак просочился в «милое хозяйство», в «своё угодье». Это — банк, министерство финансов и социализм.
Кабак просочился в труд: это фабрика и техника.
Раз я видел работу «жатвенной машины». И подумал: тут нет Бога.
Бога вообще в «кабаке» нет. И сущность XIX-го века заключается в оставлении Богом человека.

  Василий Розанов, «Опавшие листья» (Короб второй), 1912
  •  

Век, сошедший в могилу, во второй своей половине не очень-то отличился. Он был умён в технике, коммерции и в научных исследованиях, но вне этих центров своей энергии он был тих и лжив, как болото. <…> Требование идеального господствовало наподобие полицейского управления надо всеми проявлениями жизни. Но в силу того тайного закона, который не позволяет человеку подражать без утрирования, всё делалось тогда так корректно, как то и не снилось боготворимым образцам <…> и, связано ли это со сказанным или нет, целомудренные и застенчивые женщины того времени должны были носить платья от ушей до земли, но обладать пышной грудью и основательным задом. <…>
И это каждый раз кажется чудом, если после отлогого склепа такой эпохи, душа вдруг немного поднимется, как оно тогда и случилось. Из масляно-гладкого духа двух последних десятилетий девятнадцатого века во всей Европе вспыхнула вдруг какая-то окрыляющая лихорадка. Никто не знал толком, что́ заваривалось; никто не мог сказать, будет ли это новое искусство, новый человек, новая мораль или, может быть, новая перегруппировка общества.

  Роберт Музиль, «Человек без свойств», часть 1, 1930

Примечания

править
  1. Предисловие к «Последним песням» Луи Буйе / пер. И. Фарфель // Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде. Письма. Статьи. В 2 т. Т. 2. — М.: Художественная литература, 1984. — С. 316.
  2. О Бальзаке // Оскар Уайльд. Афоризмы / составитель К. В. Душенко. — М.: Эксмо-Пресс, 2000.