Александр Александрович Конге

Алекса́ндр Алекса́ндрович Ко́нге (9 июня 1891 — 17 июля 1916) — русский поэт Серебряного века, близкий к петербургскому кругу символистов и акмеистов, посещавший собрания «Цеха поэтов», во время войны — подпоручик лейб-гвардии Павловского полка. Погиб на западном фронте в июле 1916 года.[1]

Александр Конге
Wikipedia-logo-v2.svg Статья в Википедии

Цитаты из стиховПравить

  •  

Как будто сердце укололось
О крылья пролетавших лет...[2]

  — «Крылья», 1912
  •  

Мой соперник, в любви бесплодной,
Я боюсь, ты ошибся ныне.
Ты увидел мираж холодный
В безопасной твоей пустыне.
Может быть, ты найдёшь оазис,
Ручеёк возле пальмы пыльной.
Ты, расслабленный и бессильный,
В смешноватом твоем экстазе.
Разве солнце с тобою будет
На пути твоём незаметном?
Разве эти нежные груди
Ты увидишь во сне бесцветном?
Ты задремлешь в палатке низкой
На груди негритянской сирены
И услышишь совсем близко
Иронический смех гиены.
Ты поклялся: «Будешь моею!»
Пусть же будет тебе известно:
Я клянусь, что я сумею
Показать тебе твоё место.[3]

  — «Послание к поэту NN», 3 ноября 1913
  •  

Бессильный вечер в переплёте
Венецианского окна.
Вы обе надо мной поёте,
Две тени: ты и тишина.[4]

  — «Две тени», 1914

Цитаты из прозы и писемПравить

  •  

Вы, вероятно, замечали, будучи в “Собаке”, что Гумилёву сильно понравилась Мариэтта. После Вашего отъезда произошли дальнейшие события на этой почве. В одну из суббот Гумилёв подсел к нам, пригласил ее (Мариэтту, а не субботу) в “Гиперборей”, на что она по моему наущенью дала “гордый” и уклончивый ответ. Потом сей господин развалился рядом в небрежной позе и стал в нос читать свои стихи, видимо, относящиеся к ней, ибо он предупредил её, что прочтёт стихи, которые могут ее заинтересовать, а это явствует из содержания, которое сейчас изложу. Автор стихотворения (впрочем, неплохого) идет где-то в пустыне и декламирует, обращаясь “к ней”, что он видит её во сне каждую ночь, что в пустыне этой несчетные горы, “как твои молодые груди”, что путь его труден, но он надеется на свои силы: “Клянусь, ты будешь моей, даже если любишь другого” и т.д. Цитировал я на память, но ручаюсь, что не вру. Не будучи ревнив особо, — я возмущен был его амикошонством и наглыми стихами и решил отомстить ему, так, чтобы он сам сел в калошу и было бы смешно, независимо от того, обиделся бы он или нет. Поэтому я написал стихи и прочел их в “Собаке” с эстрады на вечере поэтов. Гумилёв настолько обалдел, что сам аплодировал мне и настолько, по-видимому, струсил, что за весь вечер не подошёл к Мариэтте.[3]

  — из письма Борису Садовскому», 3 ноября 1913

Цитаты об Александре КонгеПравить

  •  

А. Кондратьев вступительной статьёй, представляет читателям двух дебютантов: Г. Конге и Г. Долинова, и видит в их стихах «подаренные музой цветки». Цветки эти, однако, весьма скромные, и никому не трудно набрать большие букеты таких же. Будем, впрочем, верить, что г. Кондратьев, ближе знающий начинающих поэтов, подметил в них силы, в их стихах ещё не выразившиеся.[5]

  Валерий Брюсов, рецензия на сборник «Пленные голоса. Стихи А. Конге и М. Долинова», 1911
  •  

Воскресенье, утром. Почему-то вспоминаю сейчас Красное Село, <вокзал> дебаркадер, вечер, мы ждем поезда в Петербург, с Струве. (Встреча с Конге, разговор про стихи.) (Конге убит на войне.)[6]

  Рюрик Ивнев, из дневника, 17 июня (4 июня) 1917 года
  •  

К нам подошел Конге (поэт), он <служил> стоял тоже в Красном со своим полком, вскоре он был убит на войне. Мы о чем-то говорили… О стихах, кажется. К<онге> спрашивает, есть ли у меня новые стихи. Я молчу. Миша, улыбаясь, говорит за меня: есть, есть… А все мои стихи ― про М<ишу>, про Красное, и мне «неловко» их читать. Я иду к насыпи, прохаживаюсь, хрустит песок под ногами. Конец лета… Боже! Боже! Как мне жутко (и сладко) от этих воспоминаний![6]

  Рюрик Ивнев, из дневника, 17 июня (4 июня) 1917 года
  •  

Безработные московские «звезды» из второстепенных, волей-неволей, стали наведываться в Петербург. Кто просто искал заработка, кто собирался «взрывать врага изнутри», делать заговоры и основывать новые школы. Однажды я попал на такое заговорщицкое собрание. Конге, молодой человек, писавший стихи, отвёл меня где-то в сторону и таинственно сказал, что со мной очень хочет познакомиться Борис Садовской. Я был польщён. Мне было лет восемнадцать, и я не был особенно избалован славой.[7]

  Георгий Ива́нов, «Петербургские зимы», 1928
  •  

― Знакомьтесь, ― кивнула дама на двух своих кавалеров.
― Разве вы не узнаете меня? Мы встречались в «Цехе поэтов», ― обращается ко мне военный с забинтованной головой и с боевым малиновым темляком на шашке. ― Александр Александрович Конге. <...>
Военмор Комаров сел за шофёра, и легкий «Ройс», бесшумно сорвавшись с места, мчится с Мойки через Дворцовую площадь по Миллионной на Марсово поле к казармам лейб-гвардии Павловского полка. Конге, распрощавшись, выскакивает и скрывается в подъезде.
― Не можете ли вы догнать и передать ему эту розу, которую я обещала, но забыла ему подарить, ― попросила меня с улыбкой (значение которой я понял только потом) Эльга Густавовна.
― Не бойтесь, вас пропустят. Мы подождем.[2]

  Михаил Зенкевич, «Мужицкий Сфинкс», 1928
  •  

Я взял из её руки помятую, отколотую от корсажа, пахнущую духами розу и прошел мимо неподвижного часового по лестнице на второй этаж. В зале с белыми колоннами и хорами горела паникадилом электрическая люстра, и под ней на высоких помостах стояли четыре цинковых закрытых гроба с изваяниями почетного офицерского караула. У крайнего справа гроба припала щекой к цинковому углу немолодая уже женщина в крепе ― мать. Седой отец в черном сюртуке и двое детей, мальчик и девочка, с испуганными, не по-детски серьезными личиками, держат в руках зажженные восковые свечи. Старший брат Саша, на которого они смотрели с таким обожанием, недавно только приезжал с фронта и, смеясь, подбрасывал их на руках к потолку, и вот он вернулся назад, ― говорят, он спрятался зачем-то в этом большом серебряном ящике. На крышке гроба ― офицерская фуражка и шашка, а на длинной траурной ленте от металлического с фарфоровыми цветами венка золотится надпись: «Товарищи по полку… павшему геройской смертью… подпоручику-Александру Александровичу Конге».[2]

  Михаил Зенкевич, «Мужицкий Сфинкс», 1928
  •  

Как будто сердце укололось
О крылья пролетавших лет, ― вспомнились мне две строчки из стихов Конге, которые похвалил в «Цехе» Гумилёв.
Конге был убит на фронте летом 16-го года и привезён в запаянном гробу ― здесь, в этой зале казарменной церкви, был я у него на панихиде! Я положил розу у гроба ― от прикосновения к цинку по моей руке пробежала холодная дрожь, и мне почудился проникающий и сквозь металл легкий тошнотворный душок тления. Осторожно ступая, оглядываясь, вышел я на лестницу и выбежал мимо часового на улицу.
― Куда же вы? ― окликнул меня насмешливый голос. ― Разве вы не поедете с нами?
Стыдясь своего бегства, я сел назад в автомобиль...[2]

  Михаил Зенкевич, «Мужицкий Сфинкс», 1928
  •  

Добивался принятия в «Гилею» и Александр Конге, молодой, талантливый поэт, находившийся под комбинированным влиянием французов и Хлебникова: его стихи были бы уместнее многих иных на страницах наших сборников, но я ― сейчас мне даже трудно вспомнить, по каким соображениям, ― отклонил его домогательства. Да вопрос, в сущности, заключался уже не в формальном вхождении в нашу группу. Те, кто желал работать с нами, могли это делать, не именуя себя футуристами.[8]

  Бенедикт Лившиц, «Полутораглазый стрелец», 1933

Цитаты об Александре Конге в стихахПравить

  •  

Прекрасен пёсий кров, когда шагнуло за ночь,
Когда Ахматова богиней входит в зал,
Потёмкин пьет коньяк и Александр Иваныч
О махайродусах Нагродской рассказал.
Но вот уж близок день, уж месяц бледноокий,
Как Конге, щурится под петушиный крик,
И шубы разроняв, склоняет Одинокий
Швейцару на плечо свой помертвелый лик.[9]

  Борис Садовской, «Прекрасен поздний час в собачьем душном крове...» (Анне Ахматовой), 1913

ИсточникиПравить

  1. Фокин П. Е., Князева С. П. Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. В 3-х томах. (Том 2. К-Р). — СПб.: Амфора, 2007 г. — 636 с.
  2. 1 2 3 4 Зенкевич М.А., «Сказочная эра». Москва, «Школа-пресс», 1994 г.
  3. 1 2 Степанов Е. В. Поэт на войне. Николай Гумилёв. 1914-1918. — Москва. Прогресс-Плеяда, 2014 г. – 848 с. — стр. 14-15
  4. Конге А. А. Две тени. — СПб.: Свободный журнал. № 1, 1914 г. — с. 44
  5. Александр Очеретянский, Джеральд Янечек, Константин Кузьминский, Вадим Крейд. Забытый авангард: Россия, первая треть XX столетия. Поэзия. Сборник справочных и теоретических материалов. Книга 2. — Нью-Йорк-СПб.: издательство Глагол, 1993 г. — Тираж 500 экз.
  6. 1 2 Рюрик Ивнев. Дневник 1906-1980. — М.: Эллис Лак, 2012 г.
  7. Иванов Г. Мемуарная проза. — М.: «Захаров», 2001 г. (по изд.: Георгий Иванов. Петербургские зимы. Париж: Книжное дело «La Source» 1928 г.
  8. Б. К. Лившиц. «Полутороглазый стрелец». — Л.: Советский писатель, 1989 г.
  9. Андреева Юлия. Многоточие сборки. — СПб.: Лениздат, 2010 г.

БиблиографияПравить

  • Долинов Михаил, Конге Александр. Пленные голоса: Стихи. С предисл. А. А. Кондратьева; Обл. К. А. Вещилова. СПб.: Тип. государственная, 1912 г. — 159 с., 500 экз.
  • Садовской Б. А. Записки (1881—1916). Публ. (вступ. ст. и примеч.) С. В. Шумихина. Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 1994 г.
  • Блок и литераторы (неизвестные письма С. А. Алякринскому, М. Ф. Андреевой, Н. С. Ашукину, П. Н. Зайцеву, В. А. Зоргенфрею, П. П. Муратову, С. Л. Рафаловичу). Публикация и комментарии Р. Д. Тименчика. — стр. 548-549
  • Фокин П. Е., Князева С. Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. В 3-х томах. (Том 2. К-Р). — СПб.: Амфора, 2007 г. — 636 с.

СсылкиПравить