Киргизы

тюркский народ, основное население Киргизии

Киргизы — тюркоязычный среднеазиатский народ, к которым раньше относили и казахов.

Киргиз

В публицистике и документальной прозеПравить

  •  

В ряду других заслуженным, геройским полком считался Мусульманский, насчитывавший четырнадцать национальностей; преобладали в этом полку киргизы, доселе безжалостно и бессовестно эксплуатировавшиеся зажиточным тунеядным казачеством, к которому питали неукротимую, жестокую ненависть.

  Д. А. Фурманов, «Чапаев», 1923

В мемуарах и беллетристикеПравить

  •  

Шли киргизы в страшных шапках, подпрыгивали, вытягивались, шуршали травой, скалили зубы, махая руками. Дикий крик одиноко прорезал черную ночную тишину:
― Мамынька! Бежал Мишка недолго. Сзади его хватили киргизские руки, в уши кричали страшные киргизские голоса:
Смерть! Перед глазами обезумевшими вырос огромный репей огромным великаном ― бежать больше некуда. Упал Мишка на колени перед великаном и лежал в покорном молчаньи до самого утра. Это была не смерть. Смерть ходила по вагонам, по вагонным крышам, по грязным канавкам, где валялись голодные.[1]

  Александр Неверов, «Ташкент — город хлебный», 1923
  •  

В тяжелые годы колчаковщины, когда казаки атамана Дутова в Тургайской области жгли оранжевые степи, атаман Дутов производил мобилизацию среди киргизов и не пожелавших взять оружие убивал. Приехали казаки в Тургайскую степь Сары-Арки и стали косить аулы киргизские. Каждый киргиз ― это чиинка, соломинка, и складывали в копны, только каждая соломинка в копне была киргизским телом. Высоко летали, не шевеля крыльями, серогрудые коршуны и заунывно кричали надоедливым заунывным свистом.
― Посадили мобилизованных киргиз в вагоны, в ящики, ― говорил Саудакас, ― словно в спичечные коробки натолканы мы, спички. Жаль было Саудакасу жену, детей, юрту, родную степь, и сон бежал от Саудакаса, как тарбаган; и только одна мысль начала расти и скоро выросла тарантулом мохноногим, прожорливым, и пожирал тарантул все мысли и оставлял надоедливые слова: «Тургень, джаргень джер яни ни алган тендек имагул, слышишь, Ибрагим, ― Тургень джаргень яни ни алган тендек имагул».
― Стучат колеса, ― говорит Ибрагим, ― надоело слушать, уши болят.[2]

  Антон Сорокин, «Саудакас», 1924
  •  

По приказу царскому стали брать киргиз на войну окопы рыть. И когда киргизы отказались, приехали казаки и стали из пулемётов расстреливать киргиз, вешать для устрашения. Много погибло киргиз, ну, думали, что может быть больше этого горя? Оказалось, нет предела горю, пришло время, и по степи стали разъезжать банды казаков атамана Дутова. Пожирали скот, насиловали киргизских невест, рылись в сундуках, уничтожали аулы. Полными горстями судьба бросала несчастья и смерть. Обширны степи Тургайские. Отряды казачьи, что репей на коже верблюда, а убитых в травах высоких не видать ― скрывает степь. Только волки грызутся у трупов убитых да летают, каркая, черные вороны. Много убитых, но всех не перебить, да и степь Тургайскую не наполнить убитыми, в огромных степях жалки кучки отрядов атамана Дутова.[2]

  Антон Сорокин, «Плевок в глаза Дутову», 1927

ИсточникиПравить

  1. Неверов А. С. Ташкент — город хлебный. — М.-Л., «Земля и фабрика», 1925 г.
  2. 2,0 2,1 Сорокин А. С. Запах родины. — Омск: Омское книжное изд., 1984 г.

См. такжеПравить