Открыть главное меню

Юрий Павлович Казаков

русский советский писатель-прозаик
(перенаправлено с «Юрий Казаков»)

Ю́рий Па́влович Казако́в (1927 — 1982) — русский советский писатель-прозаик.

ЦитатыПравить

  •  

Думаю, что задача литературы — изображать именно душевные движения человека, причём главные, а не мелочные. Потому до сих пор для нашей литературы главная фигура Лев Толстой.

  •  

Мы не великие писатели, но если мы относимся к своему делу серьёзно, то и наше слово, может быть, заставит кого-нибудь задуматься хоть на час, хоть на день о смысле жизни.

  •  

Никогда не видел ни в электричке, ни в поездах, ни в читальнях, чтобы кто-нибудь читал мои книги. И вообще что-то странное происходит с моими книгами, их как будто и в помине не было. Я участвовал в нескольких литературных декадах, ну и, как правило, книжные базары, распродажа. К моим коллегам подходят за автографами, даже толпятся вокруг, а я один как перст, будто всё мною изданное проваливается куда-то.

  •  

У хорошего писателя всегда ощущается что-то ещё помимо того, о чём он пишет. Это как в звуке: есть основной тон, и есть обертоны, и чем больше обертонов, тем насыщеннее, богаче звук.

  •  

Художник всегда пишет о главном в жизни человека. Когда писатель говорит: я пишу о строительстве водонасосной станции, — жалко и его, и читателя.

  •  

Я никогда не создаю новых редакций, вариантов уже напечатанного, ибо этому всё равно не будет конца.

  •  

Деревня, будто большим пуховым одеялом, была укрыта туманом. Ближние дома были ещё видны, дальние едва проглядывали тёмными пятнами, а ещё дальше, к реке, уже ничего не было видно, и казалось, никогда не было ни ветряка на горке, ни пожарной каланчи, ни школы, ни леса на горизонте... Всё исчезло, притаилось сейчас, и центром маленького замкнутого мира оказалась Яшкина изба. <...>
Вышли на бугор, свернули вправо, лощиной спустились вниз, прошли тропкой через льняное поле, и тут совсем неожиданно перед ними открылась река. Она была небольшой, густо поросла ракитником, ветлой по берегам, ясно звенела на перекатах и часто разливалась глубокими мрачными омутами.
Солнце наконец взошло; тонко заржала в лугах лошадь, и как-то необыкновенно быстро посветлело, порозовело всё вокруг; ещё отчетливей стала видна седая роса на ёлках и кустах, а туман пришёл в движение, поредел и стал неохотно открывать стога сена, тёмные на дымчатом фоне близкого теперь леса. Рыба гуляла. В омутах раздавались редкие тяжкие всплески, вода волновалась, прибрежная куга тихонько покачивалась.[1]

  — из рассказа «Тихое утро», 1954
  •  

Никого там нету: ни охотников, ни ягодниц, а только одни медведи по малину ходят. Медведи смирные, из-за кустов поглядывают. А брусника там растет такая, что ежели выйти на гарь да поверху кочек глянуть, то все кочки кажутся красными. Земляника растёт, и землянику ту никто не берёт, и вся она чёрная, переспелая и такая сладкая ― слаще сахара! Войдёшь в смородиновые кусты ― такой в них крепкий дух, что голова кружится. А ежели по кустам идёшь, то тетери и глухари совсем близко подпускают, а потом только ― тых, тых, тых! ― взлетают, и ветер от них аж в лицо дует.[1]

  — из рассказа «Ночь», 1955
  •  

А запахи пошли теперь другие. Пахло похолодевшей травой, пылью на дороге, томительно благоухали донник и медовый тысячелистник, от ёлок шёл крепкий смолистый дух. Небо было чисто и глубоко, потемнело, будто задумалось, и ясно был виден слева молочно-белый молодой месяц. Дорога стала петлять лесом, оврагами. Странник шёл всё торопливее, шевелил ноздрями, втягивал воздух по-звериному, часто оглядывался. Раза два он попробовал затянуть песню, но скоро смолкал, подавленный сумеречной тишиной. Наконец запахло жильём, попалась поскотина, он пошёл спокойнее, зорко глядя вперёд. Скоро разбежались, остались сзади кусты и деревья, и он увидел большую деревню с речкой внизу и церковью на горке. Весь низ у реки был занят скотными дворами, и там, несмотря на подкравшуюся темноту, чувствовалась ещё жизнь, как чувствуется она вечером в улье с пчёлами.[1]

  — «Странник», 1956
  •  

― А и зол же ты! ― равнодушно замечает Тихон. ― Телом ты таракан, а злобы ― на доброго коня. Гнилая у тебя душа...[1]

  — Из рассказа «Старики», 1958
  •  

Напившись чаю, Т. содрал с ближних камней сухой белый мох, набросал его на гладкий тёплый камень возле самой воды, вынул из рюкзака спальный мешок, забрался в него, застегнулся и стал смотреть вверх и слушать беспрерывный и разнообразный водяной гул, идущий снизу, оттуда, где был порог. Заснул он нескоро, потому что вдруг почувствовал, что чего-то недостаёт в его жизни, что он живёт, в общем, не так, как мог бы жить, что есть на свете дела поважнее, чем его синоптика, ― но как узнать, какое дело самое важное и как переменить жизнь, чтобы безраздельно отдаться тому самому важному, ― этого он не знал.[2]

  — «Арбат был завален обломками...», 1970

ИсточникиПравить

  • Бек Т. До свидания, алфавит. — М.: Б.С.Г.-ПРЕСС, 2003. — 639 с. — 3000 экз. — ISBN 5-93381-127-0
  1. 1,0 1,1 1,2 1,3 Казаков Ю.П. Избранное: Рассказы. Северный дневник. — Москва, «Художественная литература», 1985 г.
  2. Казаков Ю.П. «Две ночи»: Проза. Заметки. Наброски. — М.: «Современник», 1986 г.