Разбор поэмы «Руслан и Людмила» (Воейков)

Разбор поэмы «Руслан и Людмила» — рецензия Александра Воейкова 1820 года[1][2].

ЦитатыПравить

  •  

Происшествие, здесь воспеваемое, почерпнуто из старинных русских сказок. Они все, сколько до сих пор известно, писаны прозою; наш молодой поэт поступил очень хорошо, написав сию богатырскую поэму стихами, и предпочёл [не] идти по следам <…> Флориана. Хорошие судии, истинные знатоки изящного не одобряют такого рода творений в прозе. Они не знают до сих пор, как назвать их; ибо прозаическая поэма есть противоречие в словах, чудовищное произведение в искусстве; они также не называют их романами, ибо величественный ход и возвышенный язык эпопеи не допускает в сии странного рода сочинения ни простоты подробностей, ни описания простонародных обычаев и обыкновенных страстей, составляющих достоинство хороших романов. Из всего этого следует, что стихотворение, нами рассматриваемое, по всей справедливости названо поэмою. Оно заключает в себе описание героического подвига, движется пружинами сверхъестественными, разделено на песни и написано свежими, яркими красками.
Однако поэма «Руслан и Людмила» не эпическая, не описательная и не дидактическая. Какая же она? Богатырская; <…> волшебная; <…> шуточная <…>.
Ныне сей род поэзии называется романтическим. — начало (рассуждение о поэмах в прозе (с намёком на «Элиезер и Нефтали» Флориана (Eliézer et Nephtali, 1787, 1803) опирается на нормативные поэтики и на литературную практику XVIII века, и в дальнейшем считалось образцом педантической схоластики[2])

  •  

Когда действуют боги греческой и римской мифологии: сия многосложная, богатая вымыслами махина чудесного употреблена Гомером и составляет одно из величайших украшений его поэмы <…>. В Виргилиевой «Энеиде» те же силы сверхъестественные; но это не блестящая часть сей поэмы: римский эпический поэт далеко отстал от образца своего…

  •  

… поэма «Руслан и Людмила» без начала (т. е. в ней нет изложения, призывания, поэт как будто с неба упадает на пир Владимиров) <…>. Эпический поэт ни на минуту не должен выпускать из виду своих слушателей, перед коими он обязан вести себя вежливо и почтительно. Просвещённая публика оскорбляется площадными шутками. «Основание поэмы взято из простой народной сказки», — скажут мне; я это знаю; но и между простым народом есть своя благопристойность, своё чувство изящного. <…> я разумею <…> почтенный, работающий и промышленный разряд граждан общества.

  •  

В слоге юного поэта, уже теперь занимающего почтённое место между первоклассными отечественными нашими писателями, видна верная рука, водимая вкусом: нет ничего неясного, неопределённого, запутанного, тяжёлого. Почти везде точность выражений, с разборчивостью поставленных; стихи, пленяющие легкостью, свежестью, простотою и сладостью; кажется, что они не стоили никакой работы, а сами собой скатывались с лебединого пера нашего поэта. Он никогда не прибегает к натянутым, холодным, риторическим фигурам, сим сокровищам писателей без дарования, которые, не находя в душе своей потребного жара для оживотворения их мёртвых произведений, поневоле прибегают к сим неестественным украшениям и блестящим безделкам.

  •  

Речи составляют одну из важных частей повествовательного стихотворения; <…> нейдут в сравнение с Гомеровыми; однако не надобно забывать, что «Илиада» есть поэма эпическая, а «Руслан и Людмила» — романтическая. Совсем некстати было заставить в ней говорить длинные, во сто стихов, речи, когда вся поэма состоит только из шести песен и написана четырёхстопным размером. Со всем тем приятно для народной гордости россиянина видеть, что герои Пушкина больше говорят и действуют, нежели Вольтеровы в «Генриаде». Прошу читателей, которые не захотят поверить сему, заглянуть в Лагарпов курс словесности, том VIII[3].

  •  

Не грешно ли употреблять в поэзии слово фонтан, когда у нас есть своё прекрасное, выразительное водомёт.

  •  

Дразнила страшным языком.
Грозил ей молча копиём.
Мужицкие рифмы!

  •  

Желание сочетать слова, не соединяемые по своей натуре, заставит, может быть, написать: молчаливый крик, ревущее молчание; здесь молодой поэт заплатил дань огерманизованному вкусу нашего времени.

  •  

Заключим: поэма «Руслан и Людмила» есть новое, прекрасное явление в нашей словесности. В ней находим совершенство слога, правильность чертежа, занимательность эпизодов, приличный выбор чудесного и выдержанные от начала до конца характеры существ сверхъестественных, разнообразность и ровность в характерах действующих героев и выдержанность каждого из них в особенности. Прелестные картины на самом узком холсте, разборчивый вкус, тонкая, весёлая, острая шутка; но всего удивительнее то, что сочинитель сей поэмы не имеет ещё и двадцати пяти лет от рождения!
<…> говоря о подробностях, наш молодой поэт имеет право называть стихи свои грешными.
Он любит проговариваться, изъясняться двусмысленно, намекать, если сказать ему не позволено, и кстати и некстати употреблять эпитеты: нагие, полунагие, в одной сорочке, у него даже и холмы нагие, и сабли нагие. Он беспрестанно томится какими-то желаниями, сладострастными мечтами, во сне и наяву ласкает младые прелести дев; вкушает восторги и проч. Какое несправедливое понятие составят себе наши потомки, если по нескольким грубым картинам, между прелестными картинами расставленным, вздумают судить об испорченности вкуса нашего в XIX столетии!

О рецензии (1820)Править

  •  

Кто сушит и анатомит Пушкина? Обрывают розу, чтобы листок за листком доказать её красивость. Две, три странички свежие — вот чего требовал цветок такой, как его поэма. Смешно хрипеть с кафедры два часа битых о беглом порыве соловьиного голоса.[2]

  Пётр Вяземский, письмо А. И. Тургеневу 9 сентября
  •  

… гнусность, глупость, какая-то злость, какая-то самонадеянность и ещё глухость, и ещё глупость — вот что я нашёл в сём разборе. Видно, у нас в литературе, <…> как и в политических мнениях, хорошие писатели стоят против тех же варваров, против коих стоят люди благомыслящие в мнениях гражданских и политических: дураки и хамы везде с одной стороны.[5][2]

  Николай Тургенев, дневник, 14 сентября
  •  

Большая часть разбора состоит из переложения в скучную прозу прекрасных стихов Пушкина. От времени до времени являются рассуждения и сентенции, которые либо ничего не значат, либо совершенно ложны. <…>
Называть стихи Пушкина площадными шутками — значит не иметь понятия о достоинстве критика. <…>
«Мужицкие рифмы!» — Человек, менее вас образованный, назвал бы их просто бедными. Что значит «мужицкие рифмы»? <…> разве бывают мещанские рифмы, поповские рифмы, дворянские рифмы, купеческие рифмы и проч.?[6][2]ответы на критику поэмы положили начало его литературной известности[2]

  Александр Перовский, «Замечания на разбор поэмы „Руслан и Людмила“…» (письмо к издателю), 15 сентября
  •  

О критике на Пушкина я <…> откровенно говорил Воейкову, что такими замечаниями не подвинешь нашей литературы.[2]

  Александр Тургенев, письмо Вяземскому 20 сентября
  •  

Конечно, в поэзии возвышенной <…> непременно должно употребить водомёт, но в поэме шуточной или в сказке, которых слог весьма близко подходит к обыкновенному разговорному слогу, почему не сказать фонтан? В «Причуднице» Дмитриева и в «Душеньке» Богдановича находим мы слова фонтан и каскад (водопад). <…>
Итак, если не ошибаюсь, под мужицкими рифмами разумеет он те, из которых одна имеет в окончании букву о, а другая ё. Однако такие рифмы употребляются и лучшими нашими стихотворцами, например, в этой же самой книжке «Сына отечества», т. е. в 37 №, напечатан отрывок из поэмы «Искусства и науки», соч. А. Ф. Воейкова…[7][2]Воейков к тому же процитировал этот фрагмент «Причудницы» в первой части разбора[2]

  Александр Измайлов, «„Руслан и Людмила“ Поэма в шести песнях»
  •  

Замечания о рифмах показывают его глубокие по сей части сведения; <…> разве не дошло до него, что стихотворный язык богов должен быть выше обыкновенного, простонародного? Поэзия требует, чтобы мы писали: «копием». Стихотворцы, по вольности, сократили сие слово и стали писать: «копьем»; потом и «копьём»; последнее есть уже слово низкое, простонародное…[8][2]

  Михаил Кайсаров, «Скромный ответ на нескромное замечание г. К—ва»
  •  

Нам обещали в некотором журнале помещать только хорошие стихотворения лучших наших стихотворцев. <…>
Вижу, г. редактор «Вестника Европы», что вы пугаетесь моего длинного письма и не верите, чтоб у известного стихотворца можно было на десяти страницах заметить столь много ошибок, и таких ошибок, которые с первого взгляда бросаются в глаза. Вижу, что вы удивляетесь, как мог писатель, занимавшийся словесностию практически, быть столь часто в разладе с эстетикой и логикой и почти беспрестанно противоречить на деле собственным своим суждениям? <…> свет сей наполнен противоречиями![9][2]в пропущенном тексте он разобрал несколько стихов «Сына отечества», в т.ч. Воейкова[2]

  — вероятно, Орест Сомов, «Письмо к редактору „Вестника Европы“», 5 февраля 1821

ПримечанияПравить

  1. Сын отечества. — 1820. — Ч. 64. — № 34. — С. 12-32; № 35. — С. 66-83; № 36. С. 97-114; № 37. — С. 145-155 (вышли с 21 августа по 11 сентября).
  2. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 Пушкин в прижизненной критике, 1820—1827 / Под общей ред. В. Э. Вацуро, С. А. Фомичева. — СПб.: Государственный Пушкинский театральный центр, 1996. — С. 36-68, 74-9, 87, 94, 102, 350-4, 366-7 (примечания О. Н. Золотовой). — 2000 экз.
  3. Lycée, ou Cours de littérature ancienne et moderne. Par J. F. Laharpe. Paris an VII [1799]. T. 8, p. 56.
  4. Сын отечества. — 1820. — № 38. — С. 233.
  5. Архив братьев Тургеневых. — Вып. 5: Дневники и письма Н. И. Тургенева за 1816—1824 годы. Т. 3. — Пг., 1921. — С. 239.
  6. П. К—в. // Сын отечества. — 1820. — Ч. 65. — № 42 (вышел 16 октября). — С. 72-86.
  7. Благонамеренный. — 1820. — Ч. 11. — № 18 (вышел 5 октября). — С. 405-6.
  8. М. К—в // Сын отечества. — 1820. — Ч. 65. — № 43 (вышел 23 октября). — С. 116.
  9. Семен Осетров // Вестник Европы. — 1821. — Ч. CXVI. — № 4 (вышел 9 марта). — С. 288, 308.