Юлиан Григорьевич Оксман

(перенаправлено с «Юлиан Оксман»)

Юлиа́н Григо́рьевич О́ксман (17 января 1895 — 15 сентября 1970) — советский литературовед.

ЦитатыПравить

  •  

Дорогой Корней Иванович, помнится, я уже не раз признавался вам, что книжечку «Принципы художественного перевода» я прочёл сразу же после выхода её в свет, вероятно, осенью 1919 года. Эти «Принципы» явились для меня подлинным откровением, как в своё время «Символизм» А. Белого <и др.>. <…> с первых же лет своей преподавательской работы я всех участников своих семинаров, а потом и аспирантов <…> заставлял в порядке известного «культминимума» читать и перечитывать именно эти статьи и книги, о которых и сам много говорил на лекциях и в частных беседах.
Дней пять назад я дочитал новое издание Вашей работы. Мне кажется, что Вы сделали совсем новую книгу, ещё более значительную, ещё более острую. <…> Самым существенным мне представляется сейчас то, что несколько изменился самый адрес «Высокого искусства». Первые три издания имели в виду, так сказать, «избранную аудиторию» — литераторов и литературоведов, молодых филологов, переводчиков. Новое же — обращено к совсем другой аудитории, той, которой ещё не существовало ни в 1919, ни в 1936, ни в 1941 годах, той, которую вырастили Вы уже сами за последнюю четверть века.
Новое издание «Высокого искусства» — это уже не только теоретический труд, не только итоги большого опыта переводческой личной работы и кропотливого изучения опыта предшественников и современников, а одна из самых увлекательных агитационно-пропагандистских книг, которые в мировом литературоведении представлены прежде всего Вашими работами. Пушкин сказал когда-то, что первые тома «Истории Государства Российского» — это не только большое литературное событие, но и «подвиг честного человека»[1]. По смелости постановки некоторых вопросов теории и истории перевода, по высоте гражданской аргументации в пользу того, что Вы считаете достижением нашей культуры, и по самому пафосу отрицания всего того, что засоряло и засоряет нашу литературу, «Высокое искусство» является, как и все Ваши книги, именно подвигом одного из самых больших деятелей советской культуры.
Мне, как и другим моим сверстникам и младшим товарищам, никогда не забыть того исключительного мужества, с которым Вы выступили впервые в 1934–1935 гг. против принципов переводов Шекспира, которые насаждались и в литературе, и в театре Анной Радловой — совсем так, как кукуруза в Приполярье после Рождества Хрущёва.[2]

  — письмо К. И. Чуковскому, 21 января 1965

ПушкинистикаПравить

  •  

Большой знаток русской культуры и политической истории XVIII столетия, <…> Пушкин положил начало критическому изучению и литературы этой поры. Его широкие исторические характеристики <…> и попутные, обычно очень краткие, но всегда основанные на глубоком понимании существа интересующего его вопроса высказывания, <…> — до сих пор продолжают волновать силою и остротою своей диалектики. <…>
Чем больше втягивался Пушкин в журнальную работу, тем явственнее обозначалась пропасть, отделявшая его от идеологов крепостнической государственности, тем резче определялись его ненависть и презрение к ним.[3]

  — «Пушкин — литературный критик и публицист»
  •  

Перспективы крестьянской революции и связанные с ней вопросы о той или иной линии поведения прогрессивного меньшинства правящего класса впервые встали перед Пушкиным во всей своей конкретности и остроте летом 1831 г. <…>
В аспекте событий 1831 г. получали необычайно острый политический смысл и исторические уроки пугачёвщины. <…>
Раздумья Пушкина этой поры получают ближайшее отражение в романе «Дубровский», начатом в октябре 1832 г. Вплотную подойдя именно в «Дубровском» к проблеме крепостных отношений и крестьянской революции, к истории дворянина, изменяющего своему классу, Пушкин не мог, однако, в архаических формах традиционного «разбойничьего» романа конкретно-исторически осмыслить «бунт» Дубровского и сделать самый образ его политически значимым и актуальным.[4]

  — «Пушкин в работе над „Историей Пугачёва“», 1962
  •  

В новом варианте декларация Гринёва утрачивала свою прежнюю остроту и претенциозность. Без навязчивой проекции в будущее, без прозрачных ассоциаций Пугачёва и пугачёвцев с «людьми, которые замышляют у нас невозможные перевороты» (намёк этот мог относиться и к Радищеву, и к декабристам, и к тому и другим вместе), скептическая сентенция о «русском бунте» превратилась в простую констатацию горестных впечатлений Гринёва от событий и уроков крестьянской войны, живым свидетелем которой он оказался в 1773-1774 гг. <…>
Действительность «Капитанской дочки» <…> была совершенно конкретной крепостнической действительностью, понимаемой, правда, как преходящая форма процесса исторического развития, со всеми его уродствами и противоречиями. Роман Пушкина не уводил читателей от «искусственности» и «карикатурности» этой действительности, а звал на борьбу за скорейшее её переустройство.[5]

  — «Пушкин в работе над романом „Капитанская дочка“»

Статьи о произведенияхПравить

ПримечанияПравить

  1. В заметке «Карамзин» и «Отрывках из писем, мыслях и замечаниях».
  2. Из писем филологов, переводчиков, читателей // Чуковский К. И. Собрание сочинений в 15 томах. Т. 3. — М.: Терра — Книжный клуб, 2001.
  3. А. С. Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах. Т. 6. Критика и публицистика. — М.: ГИХЛ, 1962. — С. 442, 456.
  4. А. С. Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах. Т. 7. История Пугачева. Исторические статьи и материалы. Воспоминания и дневники. — М.: ГИХЛ, 1962. — С. 371-5.
  5. А. С. Пушкин. Капитанская дочка / под ред. Ю. Г. Оксмана. — Л.: Наука, 1964. — (Литературные памятники). — С. 149-208.