Открыть главное меню

Филиал (повесть)

повесть Сергея Довлатова

«Филиал» — повесть Сергея Довлатова 1987 года. Американская линия сюжета описывает международную конференцию «Русская литература в эмиграции: Третья волна», прошедшую в мае 1981 в Лос-Анджелесе[1], любовная линия — фрагменты ненапечатанного романа «Пять углов»[2]. Некоторые мысли — из записных книжек, опубликованных позже как «Соло на IBM».

ЦитатыПравить

  •  

Час в нью-йоркском сабвее. Ежедневная психологическая гимнастика. Школа выдержки, юмора, демократии и гуманизма. Что-то вроде Ноева ковчега.
Здесь самые толстозадые в мире полицейские. Самые безликие менеджеры и клерки. Самые темпераментные глухонемые. Самые шумные подростки. Самые вежливые бандиты и грабители.
Здесь вас могут ограбить. Однако дверью перед вашей физиономией не хлопнут. А это, я считаю, главное.

  •  

Мы не должны писать, что религиозное возрождение с каждым годом ширится. Что социалистическая экономика переживает острый кризис. И так далее. Все это мы писали сорок лет. За это время у нас сменилось четырнадцать главных редакторов. А социалистическая экономика все ещё жива.
— Но она действительно переживает кризис.
— Значит, кризис — явление стабильное. Упадок вообще стабильнее прогресса. <…>
— Не пишите, что Москва исступленно бряцает оружием. Что кремлёвские геронтократы держат склеротический палец…
Я перебил его:
— На спусковом крючке войны?
— Откуда вы знаете?
— Я десять лет писал это в советских газетах.
— О кремлевских геронтократах?
— Нет, о ястребах из Пентагона.

  •  

Я давно заметил: когда от человека требуют идиотизма, его всегда называют профессионалом.

  •  

— У меня есть граммов двести водки. Не здесь, а в Париже. За телевизор спрятана. Поверьте, я физически чувствую, как она там нагревается. — прилетел на конференцию из Парижа

  •  

Мне сорок пять лет. Все нормальные люди давно застрелились или хотя бы спились. А я даже курить и то чуть не бросил. Хорошо, один поэт сказал мне:
— Если утром не закурить, тогда и просыпаться глупо…[3]

  •  

Я даже молчание записал на плёнку. Причём варианта три или четыре. Благоговейное молчание. Молчание с оттенком недовольства. Молчание, нарушенное возгласом: «Посланник КГБ!» Молчание плюс гулкие шаги докладчика, идущего к трибуне. И так далее.
Допустим, я веду свой репортаж. И говорю, что было решено почтить кого-нибудь вставанием. <…> А дальше я в сценарии указываю: «Запись. Тишина номер один». Ну и тому подобное.

  •  

Почвенники испытывали взаимное отвращение, но действовали сообща. Либералы были связаны взаимным расположением, но гуляли поодиночке. <…>
Почвенники не владели английским и заявляли об этом с гордостью. Либералы тоже не владели английским и стыдились этого. <…>
В тюремных камерах они жили дружно. На воле им стало тесновато.
И всё-таки они похожи. Как почвенники, так и либералы считают американцев глупыми, наивными, беспечными детьми. Детьми, которых необходимо воспитывать. Как почвенники, так и либералы высказываются громко. Главное для них — скомпрометировать оппонента как личность. Как почвенники, так и либералы с болью думают о родине. Но есть одна существенная разница. Почвенники уверены, что Россия ещё заявит о себе. Либералы находят, что, к величайшему сожалению, уже заявила.

  •  

— Главное — не обижайте Ковригина. <…> Вы можете разгорячиться и обидеть Ковригина. Не делайте этого.
— Почему же я должен разгорячиться?
— Потому что Ковригин сам вас обидит. <…>
— Почему же Ковригин должен меня обидеть?
— Потому что Ковригин всех обижает. Вы не исключение. В общем, не реагируйте, Ковригин страшно ранимый и болезненно чуткий.
— Может, я тоже страшно ранимый?
— Ковригин — особенно. Не обижайте его. Даже если Ковригин покроет вас матом. Это у него от застенчивости… — парафраз о Науме Коржавине из «Литература продолжается»

  •  

К преподавателям я относился с любопытством, но без должного уважения. Вряд ли кто-то из них меня запомнил. Хотя однажды латинист Бобович спросил перед началом занятий:
— А где Далматов?
— На соревнованиях, — ответил мой друг Эля Баскин. (За час до этого мы с ним расстались возле пивного бара.)
— Какой же вид спорта предпочел этот довольно бездарный молодой человек?
— Далматов — известный боксёр.
— Вот как, — задумчиво протянул Бобович, — странно. Очень странно… Ведь он совершенно не знает латыни.

  •  

У нас есть свобода и молодость. А свобода плюс молодость вроде бы и называется любовью.

  •  

Я совершенно убеждён, что можно покорить любую женщину, без конца фотографируя её.

  •  

Контрабас лежал на боку. Он был похож на гигантскую выдернутую с корнем редьку.

  •  

Запомните, — сказала Тася, — это большая честь для мужчины, когда его называют грубым животным.

  •  

Цесарки разноцветным оперением напоминали деревенских старух. Уссурийский тигр был приукрашенной копией Сталина. Орангутанг выглядел стареющим актёром, за плечами у которого бурная жизнь. <…>
Аллигатор <…> казался маленьким и безобидным, словно огурец в рассоле. Его хотелось показать дерматологу.

  •  

Женщины не любят тех, кто просит. Унижают тех, кто спрашивает. Следовательно, не проси. И по возможности — не спрашивай. Бери, что можешь сам. А если нет, то притворяйся равнодушным. — вариант трюизмов

  •  

Мы прошли вдоль залива. <…> Возможно, ей хотелось быть там, где звучит эстрадная музыка. Где раздаётся напряженный стук волейбольного мяча. Где медленно, как леопарды в джунглях, бродят рыхлые юноши. Они втягивают животы, расставляют локти, короче, изнемогают под бременем физического совершенства.

  •  

Девушка между тем свободно расположилась на одеяле. Мне оставалось лишь сесть на горячий песок. Во избежание ненужной близости, которая противоречила моим спартанским установкам.
Наступило молчание. Затем Тася неуверенно выговорила:
— Такой прекрасный день может закончиться грозой.
Я приподнялся, чтобы узнать, не собираются ли тучи. Туч не было, о чем я с радостью и возвестил.
И снова наступила тишина. Я молчал, потому что родился в бедном семействе. А значит, я буду небрежным и сдержанным. И прежде чем действовать, буду узнавать — во сколько мне это обойдётся?

  •  

Было ясно — девушке импонирует нечто грубое во мне. Проблески интеллекта вызывают её раздражение.
Возможно, Тася претендовала на роль духовной опекунши. То есть ждала от меня полного идиотизма. А я невольно разрушал её планы.

  •  

А я и рад бы не спрашивать. Но уже знаю, что буду спрашивать до конца. Причём на разные лады будет варьироваться одно и то же:
— Значит, я у тебя не первый?
Вопрос количества тогда стоял довольно остро. Лет до тридцати я неизменно слышал:
— Ты второй.
Впоследствии, изумлённый, чуть не женился на девушке, у которой, по её заверениям, был третьим.

  •  

В борьбе с абсурдом <…> реакция должна быть столь же абсурдной. А в идеале — тихое помешательство. — вариант распространённой мысли

  •  

Элегантность — массовая уличная форма красоты. Вечная ирония — любимое, а главное — единственное оружие беззащитных. <…>
Не деньги привлекают женщин. Не автомобили и драгоценности. Не рестораны и дорогая одежда. Не могущество, богатство и элегантность. А то, что сделало человека могущественным, богатыми и элегантным. Сила, которой наделены одни и полностью лишены другие. — варианты трюизмов

  •  

Гений противостоит не толпе. Гений противостоит заурядным художникам. — «враждебен <…> посредственности» в «Соло на IBM»

  •  

Читая гениальные стихи, не думай, какие обороты больше или меньше удались автору. Бери, пока дают, и радуйся. Благодари судьбу.
Любить эту девушку — все, что мне оставалось. Разве этого недостаточно? А я все жаловался и роптал. Я напоминал садовника, который ежедневно вытаскивает цветок из земли, чтобы узнать, прижился ли он.

  •  

Человек рождается, страдает и умирает — неизменный, как формула воды Н2О.

  •  

Одинокий путник уходит дальше всех.

  •  

Наступил последний день конференции. <…>
Все единодушно признали, что Запад обречён, ибо утратил традиционные христианские ценности.
Все охотно согласились, что Россия — государство будущего, ибо прошлое её ужасающе, а настоящее туманно.
Наконец все дружно решили, что эмиграция — её достойный филиал.

  •  

Незнакомец охотно пояснил:
— Эссе называется «Микеланджело живёт во Флашинге».
— Это о чем же?
— О творчестве замечательного художника и скульптора, который проживает во Флашинге. Он-то и есть Микеланджело. В нарицательном смысле.
— Что за скульптор? Как фамилия?
— Туровер. Александр Матвеевич Туровер.
— А кто написал эссе? Кто автор?
— Эссе написал я, с вашего разрешения. <…> Туровер. Александр Туровер. Александр Матвеевич Туровер…

Было ясно, что он всегда представляется именно так. <…> Как будто одной попытки мало. Как будто разом ему не передать всего масштаба собственной личности.

  •  

Эмиграция наша — еврейская. Русских среди нас — процента три.

  •  

— Глазов с детства находился в оппозиции. В школе был оппозиционером. В техникуме был оппозиционером. В лагере был оппозиционером. Даже среди московских инакомыслящих Глазов был оппозиционером. А именно, совершенно не пил.
В эмиграции Глазов тоже был оппозиционером. Во-первых, не знал английского языка. Кроме того, принципиально донашивал скороходовские ботинки. И наконец, регулярно выписывал «Советские профсоюзы».

  •  

Прощай, город ангелов. (Хотя ангелов я здесь что-то не приметил.) Прощай, город обескровленных диетой манекенщиц. Город, изготовившийся для кинопробы. Город, который более всего желает нравиться.
Я вдруг подумал — уж лучше Нью-Йорк с его откровенным хамством. Там хоть можно, повстречав на улице знакомого, воскликнуть:
— Сто лет тебя не видел!..
В Лос-Анджелесе друзья могут столкнуться только на хайвее.

ПримечанияПравить

  1. См. также «Литература продолжается. После конференции в Лос-Анжелесе», 1982.
  2. Александр Генис, «Довлатов и окрестности» («Матрешка с гениталиями», 5), 1998.
  3. См. «Соло на IBM».