Открыть главное меню

Приключения бравого солдата Швейка в русском плену

«Приключения бравого солдата Швейка в русском плену» (чеш. Osudy dobrého vojáka Švejka v ruském zajetí) — роман Карела Ванека 1923 года, продолжение романа Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны». Как и завершающие главы четвёртой книги «Швейка», написан по предложению издателя Адольфа Синека, и тоже на основании личного опыта. Повесть Гашека «Бравый солдат Швейк в плену» (1917) является прототипом его романа, но о плене не рассказывает.

ЦитатыПравить

  •  

За тот небольшой промежуток времени, пока они шли вместе, Швейк заметил, что его провожатый, с кем бы ни говорил, никогда это «мать!..» не пропускает и не забывает упомянуть в начале или в конце каждой фразы и что солдаты, отвечавшие ему на вопросы, также держались этого правила; из этого Швейк понял, что вопрос идёт о каком-то общепринятом выражении, которое свойственно людям хорошо воспитанным и порядочным.
Когда казак передал Швейка в канцелярию штаба дивизии, в дверях показался молодой, высокий офицер, который пытливо посмотрел на пленного и спросил его:
— Ты где попал в плен… мать?
Швейк охотно и без колебаний ответил:
— Осмелюсь доложить, у Брод… мать, господин лейтенант. Почти у самой границы меня забрали, мать!.. — «Швейк изучает русский язык»

  •  

Этапный начальник Шумска, полковник Лазарев, был мужчина честный, последовательный и властный, ненавидевший до смерти немцев и других врагов России. Когда ему утром доложили, что прибыли шесть тысяч пленных, он оделся, обошёл несколько риг и проявил нескрываемую радость по поводу того, что чехи добровольно сдаются русским. Он спросил у Швейка, откуда он, и когда услышал, что из Праги, то сказал с улыбкой:
— А, Прага, я её знаю. Оттуда к нам пришли благоверные Кирилл и Мефодий. Но теперь там живут одни германцы; французы их оттуда скоро выгонят, потому что это недалеко от Парижа. Знаете, город Пильзен, где варят такое хорошее пиво? Мы этот Пильзен, чехов и другие сорта славян освободим. Карпаты тоже ведь большой город?
И Швейк, вежливо козыряя, ответил на эту великодушную декларацию:
— Рад все это слышать, ваше благородие. Я вас, правда, не совсем понял, но думаю, что вы говорите так же глупо, как покойный наш лейтенант Дуб, который нам тоже все что-то хотел показать. Хорошо, да, да, да. — «Швейк изучает русский язык»

  •  

Жестокость войны вновь стала смягчаться человеческим отношением, человеческим чувством; русские солдаты уже больше никого не гнали вперед; когда пленный, чувствуя себя больным, отставал от отряда и крестьяне, обгонявшие его на телеге, обращали внимание солдата на него, конвойный махал рукой и говорил:
— Пускай удирает! До Австрии теперь далеко. Если транспорт приходил в деревню ещё засветло, то мужики и бабы, девки и дети окружали их и заводили разговор. Они спрашивали, есть ли в Австрии солнце, земля, деревья, вода, как в Австрии сеют хлеб; узнав, что там растет рожь, ячмень, пшеница, что также растут тополя, вишни, березы и груши, что летом светит солнце и идет дождь, а зимою снег, что днем у них светло, а ночью темно и т. п., они радостно улыбались и спокойно резюмировали:
— Всё равно как у нас! Везде одинаково! — «Тернистой дорогой»

  •  

«Вот в Костельцах был один слесарь, Беранек его звали. И он любил над людьми издеваться. Раз он идет по площади, а навстречу ему на одной ноге ковыляет старый Прогулкин, которому одну ногу прострелили у Градца-Кралове. А Беранек даёт ему полкроны и говорит: «Ну, вот видите, Прогулкин, это хорошо, что холодно. И хорошо, что у вас одна нога, мерзнет-то у вас одна, а не две ноги».
Приблизительно через двадцать лет тот же самый Беранек получил костоеду, и доктора отрезали ему ногу до самого туловища. Привезли его из больницы домой, старый Прахаска уже едва дышал, но всё-таки заставил привезти себя к нему. Его посадили к нему на постель, а тот с сожалением говорит: «Пришел вот вас проведать. Не горюйте, что вам отрезали одну ногу. Теперь скоро ударят морозы, и она у вас уж больше не будет мёрзнуть».
И Беранек, взволнованный этим визитом, взял Прогулкина за руки, его глаза наполнились слезами, и он ему сказал так, что все, стоявшие вокруг них, содрогнулись от жалости: «Ты, подлюга, теперь поцелуй меня в задницу. Смотри сюда». И лёг на бок. — «На работе»

  — Швейк
  •  

Они вытащили больную свинью на двор. Старая, обтрепанная баба подошла к ней, сняла с себя полушубок, накрыла им больную запором свинью и затем широко её перекрестила. Потом из сумки вынула бутылку со святой водой, набрала её в рот и, сев на корточки, брызнула ею свинье между глаз. Каждый раз свинья после этого брызганья с удовлетворением хрюкала, и баба крестила ей голову. Потом из хлеба сделала шарик, в который закатала сухие листья какого-то растения, полила шарик подсолнечным маслом, покропила его святой водой и, когда Трофим Иванович разжал свинье рот, сунула этот шарик ей в пасть, так что свинья вынуждена была его проглотить. Затем она пошла в хату, принесла другую икону и стала обходить с нею вокруг свиньи но большому кругу, все время суживавшемуся, до тех пор, пока не подошла вплотную, затем наклонилась над хвостом и начала что-то шептать, крестя себя, икону и свинью. Потом удалилась и вернулась только в полдень. У свиньи были, очевидно, какие-то внутренние боли, так как она, пытаясь встать, все время пронзительно визжала. Старуха, присев опять на корточки возле нее, ощупала рукой её бок, попрыскала его святой водой, а затем длинным острым ножом с одного удара отрезала ей хвост и вновь брызнула на хвост святой водой изо рта.
Свинья вскочила с земли, как ужаленная, и бешено помчалась по двору, визжа так, что лопались барабанные перепонки. А старуха, подымая икону вверх, бегала за нею и причитала так дико, что нельзя было понять, кто сошел с ума — старуха или свинья.
Наконец свинья успокоилась, сгорбилась, и из-под окровавленного обрубка сзади у нее раздался спасительный грохот. Баба моментально намазала мылом, смешанным с маслом, палец и воткнула его в отверстие, откуда выходят газы. Потом икону положила на сгорбленный свиной хребет, и тут произошло чудо: свинья ещё раз пронзительно взвизгнула, потом спокойно захрюкала, и из её зада начали падать орехи полупереваренной пшеницы. После этого свинья отбежала и стала пастись на траве, словно с ней не было никакой трагедии, очевидно, совершенно выздоровев. — «Медицина бабки Марфы»

  •  

— Какие границы? — внезапно вскричал Марек <…>. — Что за границы? — повторял он, — нет никаких границ! Я собственными глазами это видел, когда лежал возле пограничного столба, я лежал в Австрии, а передо мной была Россия. Два государства здесь сливались, и пространство между ними было отделено границей. И передо мной вылез из австрийской почвы дождевой червь и через пять сантиметров зарылся головой снова в землю. Половина червя находилась в Австрии, а половина в России. Для человека граница, а для дождевых червей границы нет?! Для зайцев тоже нет границы, для жаворонков все поля одинаковы, и только люди на земле отгородились заборами и границами! Границы! Нет границ — это обман, вы их выдумали! Существует только единый прекрасный мир! — «Милосердие красного креста»

  •  

Из барака раздавался <…> воркующий смех баронессы, сзади которой стоял Гавриил Михайлович, рассказывая ей по-русски тонкие анекдоты для некурящих. — «Долой Рим!»

  •  

Ещё никогда война не велась из низких и неблагородных побуждений. Ещё никогда не было наступательной и грабительской войны; каждое государство воевало потому, что было вынуждено обороняться от нападения; ни одно государство ещё никогда не нападало на другое, — наоборот, каждое должно было защищаться от нападения. На Австрию нападала Сербия, на Германию Бельгия, на Бельгию Австрия и т. д. Все государства, посылавшие на бойню свои армии, делали это для того, чтобы помочь победе справедливости, человечности, прогресса. Из-за этого прогресса Болгария присоединилась к центральным государствам, а Румыния к союзникам.
За принцип самоопределения народов воевала Россия, в которой поляки не смели пикнуть. За принцип самоопределения воевала и Австрия, в которой чехи, венгры и словаки были осуждены на вырождение. За тот же принцип сражалась душившая поляков в Познани Германия против России, и за права малых наций сражалась Англия, стоящая сапогом на груди Ирландии и колоний. Все эти государства шли освобождать малые нации.
Это было худшее смешение понятий, чем во время постройки вавилонской башни. Германия воевала за сохранение европейской культуры. Россия защищала мир от немецкого варварства, поляки в Австрии организовали легионы против России, а в России — наоборот. Это смешение было ещё более печальным потому, что оно произошло только среди каменотёсов и носильщиков, то есть среди рабочих, в то время как архитекторы и распорядители сохраняли голову ясной, речь понятной, и планы у них были разработаны блестяще. — «Работа на оборону»

  •  

В хрестоматии, по которой, например, учились мы в городской школе, был рассказ: «Как от „ничего“ умер осёл».
Этот рассказ написал осёл ещё больший, чем тот, о котором там упоминалось, а автором её был один из выдающихся педагогов; в этом рассказе речь шла об осле, хозяин которого, купец, вёз на нем товар на ярмарку. По дороге купец находил много вещей, которые в том или ином отношении могли быть ему полезны; он собирал их и, накладывая на осла, говорил: «Это ничего, мой осёл этой тяжести не почувствует». В конце концов сто таких «ничего» подействовали на осла так, что он свалился и издох.
По-видимому, автор этой очаровательной сказочки или никогда не видел осла, или полагал, что все ученики его будут податными инспекторами, облагающими население податями, и сами сделают из неё ободряющий вывод, или же хотел дать совет тем, кому в жизни суждено нести бремя налогов — исполнять безропотно свою повинность до тех пор, пока не упадёшь и не сдохнешь. Тенденция в обоих случаях весьма благородная, а мораль, вытекающая из неё, достойна того, чтобы её запомнить.
Человек, которому действительно пришлось работать с ослом, написал бы такую сказочку иначе и правдивее. Он описал бы, как осёл, чувствуя на себе большой груз, по временам останавливается и обнаруживает признаки сопротивления, как он брыкается, когда его понукают, как он сперва повинуется ударам бича и как затем копытами наносит хозяину пару шишек и наконец сбросив груз, убегает в лес.
Отношение народов и армий к войне было как раз такое, как отношение осла из вышеуказанного рассказа к грузу, который непрестанно подкладывался ему хозяином. Это было тоже «ничего», однако это «ничего» принималось не так равнодушно, как думали. Когда дошло до пятидесяти «ничего», европейский осёл взбесился. В России это случилось ещё раньше, потому что в ней оказалось меньше социалистов, которые держали осла под уздцы и прочувственно его увещевали, чтобы он шёл дальше, что эту тяжесть ему суждено нести самой судьбою и что дело его хозяина является и его делом, ибо если этот хозяин заработает хорошие деньги, то даст и ему лишний пучок лебеды. И осёл терпеливо шёл за своим хозяином-правительством, которое, как только замечало, что осёл замедляет шаги, начинало стегать его бичом.
Русское правительство сделало большую ошибку, что вовремя не организовало искусственное размножение социал-демократов[1]. Если бы их выводили, как цыплят в инкубаторе, по триста штук сразу, то царь Николай II мог бы царствовать в России до сегодняшнего дня. — «Швейк участвует в революции»

  •  

Они все шли за солдатами, со всех сторон раздавались радостные крики, приветствия, люди махали платками и флагами, девушки смеялись.
— Если бы не война, я бы не дождался такого торжества даже при похоронах, — сказал бравый солдат Швейк. — «Последний этап»

ПереводПравить

М. С., 1928

О романеПравить

  •  

Буржуазную публику устраивал Швейк-идиот, шут, который бы смешил её и над которым она могла бы потешаться, чувствуя своё превосходство над ним.
Таким Швейк был, например, у Карела Ванека <…>.
Карел Ванек не понял Швейка. Ему оказались явно не по плечу ни сам образ героя, ни беспощадная острота и глубина гашековской сатиры. Изобразив Швейка грубым животным и сведя всю сложную эпопею чешских военнопленных в России к ряду вульгарных натуралистических сцен, Ванек создал, по существу, пародию на роман Гашека, а не его продолжение.

  Софья Востокова, «Ярослав Гашек», 1964
  •  

Постоянные отклонения от темы, отступления, использование эпических средств — всё это делает рассказ Швейка гиперболичным. Поэтому рассказ Швейка в значительной мере отличается от анекдота, который при краткости и экономности экспозиции целенаправленно и однозначно устремляется к своей кульминации. (Этого свойства не понял Карел Ванек, <…> он приблизил повествования Швейка скорее к анекдоту, характерному для определенной эпохи, чем к творческим актам.)

  Радко Пытлик, «Швейк завоёвывает мир», 1983

ПримечанияПравить

  1. Очевидно, не РСДРП, а более мягких европейских.