Интервью Александра Солженицына Die Weltwoche (1993)

Александр Солженицын 13 сентября 1993 года дал интервью Ф. Е. Мюллеру для «Die Weltwoche»[1].

ЦитатыПравить

  •  

Коммунизм по своей теории как будто бы базировался на экономике. По обычной иронии истории именно то, на что он рассчитывал, его и погубило. Собственно, что он от этого и рухнет, было ясно многим у нас в СССР давно. Например, в послевоенных камерах Бутырской тюрьмы, где я встречался с умнейшими людьми, заключёнными, обсуждался не вопрос, устоит коммунизм или нет, а обсуждалось, каким образом из него будем когда-нибудь разумно выходить. И всё то, что было там сказано правильное, — ни одна мера не была использована реально теперь при Горбачёве, а как раз всё наоборот.
Фигура Горбачёва на Западе необычайно преувеличена и по значению, и по своему как бы внутреннему наполнению. По смыслу, и по тому, насколько он участвовал в событиях. Он — узкий политик, ловкий в так называемых коридорах власти, но абсолютно ему было не по плечу справиться с теми событиями, которые начали разворачиваться. И когда говорят, что Горбачёв имеет великие заслуги в разрушении коммунизма, то это ложная мысль. Парадоксальным образом, если можно назвать личность, которая сыграла наибольшую роль в разрушении коммунизма, то это был президент Рейган, потому что, хотя коммунизм экономически уже давно еле тянул, но он всё ещё вытягивал соревнование в вооружении с Соединёнными Штатами; а когда президент Рейган дал новую спираль вооружений, тут экономика СССР и крахнула. И Горбачёв — можно отдать ему справедливость — понимал, что система уже не работает. Но задача его была — не разрушить эту систему, а приспособить её так, чтобы номенклатура вся осталась в силе и власти. И теперь уже все почти забыли, что Горбачёв выдвинул три лозунга — перестройка, гласность, и был ещё третий — ускорение, — так вот ускорение: они наивно думали, что заставят народ ещё больше жертвовать, ещё больше работать не для себя, а для государства, и ничего бы не получать. Но уже через год они поняли, что этот лозунг приходится снять. <…>
Уже тогда он начал пересаживать номенклатуру с чисто административных должностей на функции коммерционные. Для того чтобы лечить народную жизнь, чтобы лечить хозяйство, не было предпринято ничего. Я это и имею в виду, когда говорю, что Горбачёв пошёл наихудшим путём. Шесть-семь лет — это огромный срок — он потратил ни на что полезное. Наоборот, он сумел учетверить государственный долг. И этих денег страна наша не почувствовала. Никакого благодеяния для жизни народа не произошло. Вместе с тем, однако, он начал постепенно расслаблять централизованную систему. И как она ни была плоха, но когда она стала работать слабее, а ничего взамен не было дано, то стало ещё хуже. <…>
Вот и гласность — это не великая заслуга Горбачёва, а его недальновидный манёвр. Он вовсе не думал действительно дать народу свободу слова, свободу выражения мыслей. Он по своей близорукости предполагал, что это будет такая небольшая гласность для столичной интеллигенции. И при поддержке интеллигенции он немножко воздействует, сдвинет те крайние твердолобые круги номенклатуры, которые не хотят уже совсем ничего менять.
Такой же план был у него и относительно Восточной Европы. Слегка-слегка сдвинуть номенклатуру, чуть-чуть сделать её более гибкой, мягкой. А вместо этого там сразу произошли «бархатные революции». И Горбачёву ничего не осталось, как сделать хорошую мину при плохой игре: как будто это он и хотел освободить Восточную Европу. Точно так же он не понял, что гласность, введённая в Советском Союзе, немедленно даст вспышку всех национальных чувств. Что и дало дальше вскоре развал Советского Союза. <…>
Ф. Мюллер: На Западе Горбачёв повсеместно оценивается как герой.
Я думаю, здесь ошибка — персонификация истории. Поскольку это было при Горбачёве, то казалось, что Горбачёв и есть причина всех тех благодетельных событий.

  •  

Гайдар — абсолютно кабинетный теоретик, который на самом деле реальной жизни в стране не представлял. Его характеризуют достаточно два его высказывания.

  •  

Ф. Мюллер: В Америке в 1989 имела место дискуссия о «конце истории», в том смысле, что либеральная демократия доказала себя как наилучшая государственная форма. <…>
Я думаю, эта дискуссия <…> имела незаслуженный успех во всём мире. И суть этой теории Фукуямы состояла не в том только, что либеральная демократия лучше любого другого устройства, а что она уже бесповоротно победила во всём мире. Так вот, такая самоуверенная теория могла родиться, право, только у самодовольного чиновника. Одним трудностям и опасностям в жизни приходят на смену другие. Действительно, сейчас в мире переломный момент. Происходит смена опасностей: холодной и ядерной войне на смену приходит большая национальная, расовая, культурная раздробленность планеты и напряжённость. Мы видим, что годы после холодной войны совсем не принесли мира и спокойствия. И это будет ещё развиваться очень опасным образом. И каждая культура будет вносить свой вклад, и, может быть, довольно неожиданный, в представления о том, как надо строить жизнь.

  •  

пресса у нас сегодня у находится в очень уязвимом положении. Газеты, для того чтобы существовать, вынуждены жить на государственные дотации, поэтому, собственно, сильной независимой прессы у нас нет. Будет поддерживать меня пресса или нет, будет зависеть от того, будет ли поддерживать меня правительство или нет. А это — под довольно большим сомнением, потому что я буду говорить всё, что я думаю, не считаясь с лицами. Я сегодня не связан ни с каким политическим движением в России, ни с какой политической партией и ни с каким политическим лицом. Я буду исходить только из того, что я понимаю полезным и нужным для России. <…> Поэтому я допускаю, что я не буду иметь полной свободы слова в России.

ПримечанияПравить

  1. Интервью швейцарскому еженедельнику «Вельтвохе» // Солженицын А. И. Публицистика: в 3 т. Т. 3. — Ярославль: Верхняя Волга, 1997. — С. 393-404.