Открыть главное меню

«Повей вояна» — неоконченная поэма Николая Асеева, написанная в 1914-1916 годах. Отрывки публиковались как отдельные стихотворения в разных сборниках автора, некоторые — лишь в периодических изданиях. Впервые собраны воедино и представлены как цикл Игорем Шайтановым в 1990 году[1].

ЦитатыПравить

  •  

Пять за пядью всё реже, реже там
встают, шатаясь, озябшие кости,
кричат: вы горы, зажатые скрежетом
зубов железных, — на нас не бросьте!
Кто закричал там: с ними, с ними,
с ними пусть будет каждое имя,
забитое веком! Пусть древние узы
карпатских горных пород
не оборвутся! Музыка,
вперёд, вперёд!

  — «Боевая сумрова», 1915

  •  

Захлёстанная ветрами слепая лошадь — весна
кричала от страха боли, туманов бельма
выкатывая.
Я вышел узнать, в чем дело, что улица стала
тесна,
зачем столпилась на площади, плача, толпа
плакатовая?
Но только ступил с подъезда — и сам захлебнулся
от слёз:
её уже подкосило, и только из грязи гривы флаг
трепался над мостовой, и я его вам принес
и пару ног её, трижды ветрами вывихлых.
<…>
Вы, руки! Держать не можете.
Падите, мертвея, наземь,
пускай боевые лошади
пройдут за кубанским князем.

Вы, кони! В привычном ужасе
храпите, осев, на крупы.
Уже в придорожной лужице
купаются тихо трупы.

  — «Весна войны», 1916

  •  

Вдоль по небу выкован Данте,
Но небу вовеки не сбросить
На марша глухое andante
Одёжь его красную проседь.
<…>
И в свивах растерзанных линий
Запела щемящая давка,
Как тысячеструнных румыний,
Сердец, покачнувшихся навкось!
<…>
Упали осенние травы
Пугливого конского храпа,
И, ранена, Русская-Рава
Качает разбитою лапой.
<…>
Полков почерневшая копоть
Обвешала горные тропы:
Им любо, им бешено топать
В обмёрзшие уши Европы.
<…>
Теперь я солдат и занят созвучьями грохота
Здесь страх нам щекочет каждый едва
народившийся промысел
И умирает ребенком в дыму задыхаясь хохота.

И если забыты шестые чувства
За дней стекляшками тусклыми —
Вы будете знать одно лишь искусство:
Вцепиться в землю всеми мускулами.

А высадив судеб оконницы
На край крутой вселенской пропасти
Мы тащим, тащим миров покойницу
За бронированные лопасти.

Не здесь ли сладко пахнет порох
И — десять солнц небесной олыби
И лакомо скользят на взорах
Сверкающие сталью голуби?
<…>
И вообще, что вы можете предъявить умирая
Кроме паспорта и манжет?
Или вы может быть о кущах рая
Мечтаете тайком, как подобает ханже?
<…>
Но каменный кремль ваш — игрушка
Его любая сдунет хоботом
Благовоспитанная пушка!

  — «Война», <1916>

  •  

Герб серба сорвала слишком грубая
рука. Время Европу расшвырять!
Пусть рушатся колени зданий в огне,
пусть исказится за чертою черта
поношенной морды мира. Божьего гнева
я слышу голос у каждого рта. <…>
Матерой материк в истерике,
пули изрешетили его дочерей черепа,
скоро уже — о, вы не верите? —
вам, вам, вам выступать, —
только стальной Америки
выдвинется презрительная губа.

  — «Об 1915 годе», <1914>

  •  

Ещё никто не стиснул брови
врагам за думой одолеть их,
когда, шумя стаканом крови,
шагнуло пьяное столетье.

Как старый лекарь ржавым шилом,
увидя знак болезни тяжкой,
он отворил засовы жилам
и бросил сгустки в неба чашку.

Была страна, как новый рой,
курилась жизнь, как свежий улей;
ребёнок утренней порой
игрался с пролетавшей пулей.

Один поет любовь, любовь,
любовь во что бы то ни стало!
Другой — мундира голубого
сверкает свежестью кристалла.
<…>
Ещё смертей двойных, тройных
всходил опары воздух сдобный,
а уж труба второй войны
запела жалобно и злобно.

Пускай тоски, и слез, и сна
не отряхнёшь в крови и чаде:
мне в ноги брякнулась весна
и молит песен о пощаде.

  — «Повей вояна», 1916

  •  

Пусть новую вывесят выдумку
над стеклами новых наций,
как будто тому в крови дымку
не всё равно где взорваться.

Все мысли безумием вымыты,
земля опоясалась в гул...
Теплейте, холодные климаты,
огнем разряжаемых дул.

Ведь пушки дышали розами,
клубами алых и чайных,
и в битву вступили озими,
пылая маков отчаяньем.

  — «Пусть новую вывесят...», 1916

  •  

Бросайте же норы отцветших смыслов с теми,
Чей язык от проклятий засох.
Вы не останетесь здесь впереди себя выслав
Племя,
Теперь обнажившее свежий сосок.
Разве же нет кровей
Ран оброненных в грязь, поднявшихся как
черви после дождя и дорог.
Буря сердец провей
За недоступный ветру мира крутой порог.

  — «Соловьи, что слыли», <1916>

О циклеПравить

  •  

Стихотворение называлось «Об 1915 годе». О чём оно? О предельной нелепице происходящего; о современниках, которым придётся увидеть рушащиеся в огне здания, бесконечные бедствия войны, когда в моря выйдут эскадры изрыгать тяжёлые снаряды, когда из-за ничтожного повода, спровоцированного на сербской земле, поднимется вся Европа, вовлекая в борьбу и нас, и Америку, и все народы. Читатель может спросить: но откуда же это всё можно видеть в спотыкающихся от волнения, неразборчивых словах? Да, видеть этого, к сожалению, а вернее, к счастью, вновь нельзя. Но почувствовать тем сердечным волнением, которое пережил пишущий, мне кажется, можно. Если, разумеется, читатель внимателен к автору, к его усилиям передать неповторимое.

  — Николай Асеев, «Путь в поэзию», 1957—1962
  •  

Все эти стихии — старинного слова, мифотворчества и ломающей устоявшиеся размеры обиходной речевой интонации — удивительно соединились в произведениях, порожденных Первой мировой войной, большую часть которой солдат Асеев проведёт в окопах: в стихотворениях «Повей вояна», «Венгерская песнь»[2] в сценах из неоконченной мистерии «Война». Их поэтическая мощь и гуманистический пафос ощутимы и сегодня, после ещё более страшных войн…[3]

  Сергей Гиндин, 2009

ПримечанияПравить

  1. И. Шайтанов. Благополучный Асеев?.. // Н. Н. Асеев. Стихотворения и поэмы. — М.: Художественная литература, 1990.
  2. Вошло в сб. «Оксана».
  3. С. И. Гиндин. Старинное слово и голос улицы // Русский язык. — 2009. — № 14.