Омон Ра: различия между версиями

344 байта убрано ,  1 месяц назад
м
Нет описания правки
м
 
{{Q|Омон — имя не особо частое и, может, не самое лучшее, какое бывает. Меня так назвал отец, который всю свою жизнь проработал в милиции и хотел, чтобы я тоже стал милиционером.
— Пойми, Омка, — часто говорил он мне, выпив, — пойдёшь в милицию — так с таким именем, да ещё если в партию вступишь… <…>
Мне отцовские планы на мой счёт особого доверия не внушали — ведь сам он был партийный, имя у него было хорошее — Матвей, но все, что он себе выслужил, это нищую пенсию да одинокое старческое пьянство.|Комментарий=начало романа}}
 
{{Q|… в раннем детстве (как, быть может, и после смерти) человек идетидёт сразу во все стороны, поэтому можно считать, что его ещё нет; личность возникает позже, когда появляется привязанность к какому-то одному направлению.}}
 
{{Q|… как личность я начался <…> с деревянного самолёта на детской площадке у своего дома. Это был не совсем самолет, а скорее домик с двумя окошками, к которому во время ремонта прибили сделанные из досок снесенного забора крылья и хвост, покрыли всевсё это зеленойзелёной краской и украсили несколькими большими рыжими звездами. Внутри могло поместиться человека два-три, и ещё был небольшой чердачок с глядящим на военкоматовскую стену треугольным окошком — по негласному дворовому соглашению этот чердачок считался пилотской кабиной, и когда самолет сбивали, сначала выпрыгивали те, кто сидел в фюзеляже, и только потом, когда земля уже с ревом неслась к окнам, пилот мог последовать за остальными — если, конечно, успевал. Я всегда старался оказаться пилотом и даже овладел умением видеть небо с облаками и плывущую внизу землю на месте кирпичной стены военкомата, из окон которого безысходно глядели волосатые фиалки и пыльные кактусы.}}
 
{{Q|… вообще не важно, откуда глядишь, — важно, что при этом видишь…}}
 
===2===
{{Q|Есть, видимо, какое-то странное соответствие между общим рисунком жизни и теми мелкими историями, которые постоянно происходят с человеком и которым он не придает значения. Сейчас я ясно вижу, что моя судьба уже вполне четко определилась в то время, когда я ещё даже не задумывался всерьезвсерьёз над тем, какой бы я хотел её видеть, и больше того — уже тогда она была мне показана в несколько упрощенном виде. Может быть, это было эхо будущего. А может быть, то, что мы принимаем за эхо будущего, — на самом деле семя этого будущего, падающее в почву в тот самый момент, который потом, издали, кажется прилетавшим из будущего эхом.}}
 
{{Q|В поезде мы с Митьком бегали по вагонам и сбрасывали в унитазы все бутылки, которые мне удавалось найти, — они падали на несущееся под крохотным люком железнодорожное полотно и неслышно лопались;..}}
— Я вот думаю, — сказал я, показывая вилкой на висящий перед нашим столом картонный звездолет, — есть там внутри кто-нибудь или нет?}}
 
{{Q|Вдоль асфальтовой пешеходной дорожки тянулась длинная проволочная сетка, на которой висели большие фанерные щиты с рисунками. На первом был пионер с простым русским лицом, глядящий вперед и прижимающий к бедру медный горн с флажком. На втором — тот же пионер с барабаном на ремне и палочками в руках. На третьем — он же, так же глядящий вдаль из-под поднятой для салюта руки. А дальше висел щит раза в два шире остальных и очень длинный — метра, наверно, в три. Он был двухцветным: справа, откуда я медленно шел, — красным, а дальше — белым, и делила эти два цвета набегающая на белое поле рваная волна, за которой оставался красный след. Я сначала не понял, что это такое, и только когда подошелподошёл ближе, узнал в переплетении красных и белых пятен лицо [[Ленин]]а с похожим на таран выступом бороды и открытым ртом; у Ленина не было затылка — было только лицо, вся красная поверхность за которым уже была Лениным; он походил на бесплотного бога, как бы проходящего рябью по поверхности созданного им мира.
<…> следующий щит — это был пионер, но уже в космическом костюме, с красным шлемом в руке; на шлеме была надпись «СССР» и острая антенна. Следующий пионер высовывался из летящей ракеты и отдавал честь рукой в тяжелой перчатке. И последним был пионер в скафандре, стоящий на весёлой жёлтой поверхности Луны рядом с космическим кораблем, похожим на картонную ракету из столовой; у него были видны только глаза, абсолютно такие же, как на остальных щитах, но из-за того, что вся остальная часть лица была скрыта шлемом, они казались полными невыразимой тоски.
Сзади долетели быстрые шаги — я обернулся и увидел Митька.
 
{{Q|Загадочно и дивно выглядит коридор, когда смотришь в его затянутую линолеумом даль сквозь запотевшие стёкла противогаза. Пол, на котором лежишь, холодит живот и грудь; дальний его край не виден, и бледная лента потолка сходится со стенами почти в точку. Противогаз слегка сжимает лицо, давит на щеки и заставляет губы вытянуться в каком-то полупоцелуе, относящемся, видимо, ко всему, что вокруг. До того, как тебя слегка пинают, давая команду ползти, проходит десятка два секунд; они тянутся томительно медленно, и успеваешь многое заметить. Вот пыль; вот несколько прозрачных песчинок в щели на стыке двух линолеумных листов; вот закрашенный сучок на планке, идущей по самому низу стены; вот муравей, ставший после смерти двумя тончайшими лепёшечками и оставивший после себя маленький мокрый след в будущем — в полуметре, там, куда нога шедшего по коридору ступила через секунду после катастрофы.
— Вперёд! — раздалось над моей головой, и я весело, искренне пополз вперед. Наказание казалось мне скорее шуткой, <…>. Первые метров десять я прополз мигом; потом стало труднее. Когда ползёшь, в какой-то момент отталкиваешься от пола тыльной частью ступни, а кожа там тонкая и нежная, и если на ногах ничего нет, почти сразу же натираешь мозоли. Линолеум прилипал к телу, и казалось, что сотни мелких насекомых впиваются мне в ноги или что я ползу по свежепроложенному асфальту. Я удивился тому, как медленно тянется время, — в одном месте на стене висела большая пионерская акварель, изображавшая крейсер «Аврору» в Чёрном море, и я заметил, что уже довольно долго ползу мимо неё, а она всё висит на том же месте.
И вдруг всё изменилось. То есть всё продолжалось по-прежнему — я так же полз по коридору, как и раньше, — но боль и усталость, дойдя до непереносимости, словно выключили что-то во мне. Или, наоборот, включили. Я заметил, что вокруг очень тихо, только под моими локтями скрипит линолеум, словно по коридору катится что-то на ржавых колёсиках; за окнами, далеко внизу, шумит море, и где-то ещё дальше, словно бы за морем, детскими голосами поёт репродуктор:
:::[[w:Прекрасное далёко (песня)|Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко]],
 
[[w:Прекрасное далёко (песня)|Прекрасное далёко, не::Не будь ко мне жестоко]], жестоко не будь…
Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь…
 
Жизнь была ласковым зелёным чудом; небо было неподвижным и безоблачным, сияло солнце — и в самом центре этого мира стоял двухэтажный спальный корпус, внутри которого проходил длинный коридор, по которому я полз в противогазе. И это было, с одной стороны, так понятно и естественно, а с другой — настолько обидно и нелепо, что я заплакал под своей резиновой мордой, радуясь, что моё настоящее лицо скрыто от вожатых и особенно от дверных щелей, сквозь которые десятки глаз глядят на мою славу и мой позор.
Ещё через несколько метров мои слёзы иссякли, и я стал лихорадочно искать какую-нибудь мысль, которая дала бы мне силы ползти дальше, потому что одного страха перед вожатым было уже мало. Я закрыл глаза, и настала ночь, бархатную тьму которой изредка пересекали вспыхивающие перед моими глазами звезды. Опять стала слышна далёкая песня, и я тихо-тихо, а может быть, и вообще про себя, запел:
:::От чистого истока в прекрасное далёко,
 
:::В прекрасное далёко я начинаю путь.
От чистого истока в прекрасное далёко,
Над лагерем пронессяпронёсся светлый латунный звук трубы — это был сигнал подъёма. Я остановился и открыл глаза. До конца коридора оставалось метра три. На тёмно-серой стене передо мной висела полка, а на ней стоял жёлтый лунный глобус; сквозь запотевшие и забрызганные слезами стёкла он выглядел размытым и нечётким; казалось, он не стоит на полке, а висит в сероватой пустоте.}}
В прекрасное далёко я начинаю путь.
 
Над лагерем пронесся светлый латунный звук трубы — это был сигнал подъёма. Я остановился и открыл глаза. До конца коридора оставалось метра три. На тёмно-серой стене передо мной висела полка, а на ней стоял жёлтый лунный глобус; сквозь запотевшие и забрызганные слезами стёкла он выглядел размытым и нечётким; казалось, он не стоит на полке, а висит в сероватой пустоте.}}
 
===3===
{{Q|Гараж помещался на большой обнесенной забором территории, заставленной бетонными плитами, и мы с Митьком довольно долго лазили по ним, иногда оказываясь в удивительных местах, полностью отгороженных от всей остальной реальности и похожих на отсеки давно покинутого космического корабля, от которого остался только каркас, странно напоминающий нагромождение бетонных плит. К тому же фонари за косым деревянным забором горели загадочным и неземным светом, а в пустом и чистом небе висело несколько мелких звезд — словом, если бы не бутылки из-под сушняка и заледеневшие подтеки мочи, вокруг был бы космос.}}
 
{{Q|… я пересел к столу, на котором стояла банка с торчащим кипятильником и лежали полузасохшие очистки колбасы. Мне вдруг стало противно от мысли, что я сижу в этой маленькой заплеванной каморке, где пахнет помойкой, противно от того, что я только что пил из грязного стакана портвейн, от того, что вся огромная страна, где я живу, — это много-много таких маленьких заплеванных каморок, где воняет помойкой и только что кончили пить портвейн, а самое главное — обидно от того, что именно в этих вонючих чуланчиках и горят те бесчисленные разноцветные огни, от которых у меня по вечерам захватывает дух, когда судьба проносит меня мимо какого-нибудь высоко расположенного над вечерней столицей окна. И особенно обидным мне это показалось по сравнению с красивым американским летательным аппаратом из журнала. Я опустил глаза на газету, которой был застелен стол, — она была в жирных пятнах, в пропалинах от окурков и в круглых следах от стаканов и блюдец. Заголовки статей пугали какой-то ледяной нечеловеческой бодростью и силой — уже давно ведь ничто не стояло у них на пути, а они со страшным размахом всевсё били и били в пустоту, и в этой пустоте спьяну <…> легко можно было оказаться и попасть замешкавшейся душой под какую-нибудь главную задачу дней или привет хлопкоробам.}}
 
{{Q|Да, это было так — норы, в которых проходила наша жизнь, действительно были темны и грязны, и сами мы, может быть, были под стать этим норам — но в синем небе над нашими головами среди реденьких и жидких звёзд существовали особые сверкающие точки, искусственные, медленно ползущие среди созвездий, созданные тут, на советской земле, среди блевоты, пустых бутылок и вонючего табачного дыма, — построенные из стали, полупроводников и электричества и теперь летящие в космосе. И каждый из нас — даже синелицый алкоголик, жабой затаившийся в сугробе, мимо которого мы прошли по пути сюда, даже брат Митька́, и уж конечно, Митёк и я — имел там, в холодной чистой синеве, своесвоё маленькое посольство.
Я выбежал во двор и, долго-долго глотая слёзы, глядел на жёлто-голубой, неправдоподобно близкий шар луны в прозрачном зимнем небе.}}
 
 
===6===
{{Q|Часто в детстве я представлял себе газетный разворот, ещё пахнущий свежей краской, с моим большим портретом посередине (я в шлеме и улыбаюсь) и подписью: «Космонавт Омон Кривомазов чувствует себя отлично!» Сложно понять, почему мне этого так хотелось. Я, наверное, мечтал прожить часть жизни через других людей — через тех, кто будет смотреть на эту фотографию и думать обо мне, представлять себе мои мысли, чувства и строй моей души. И самое, конечно, главное — мне хотелось самому стать одним из других людей; уставиться на собственное, составленное из типографских точечек лицо, задуматься над тем, какие этот человек любит фильмы и кто его девушка, — а потом вдруг вспомнить, что этот Омон Кривомазов и есть я. С тех пор, постепенно и незаметно, я изменился. Меня перестало слишком интересовать чужое мнение, потому что я знал: до меня другим всевсё равно не будет никакого дела, и думать они будут не обо мне, а о моей фотографии с тем же безразличием, с которым я сам думаю о фотографиях других людей. Поэтому новость о том, что мой подвиг останется никому не известным, не была для меня ударом; ударом была новость о том, что придётся совершать подвиг.}}
 
{{Q|— Слушай меня внимательно и не перебивай, Омон, — сказал он задушевно, словно мы только что вместе пели у костра под гитару. — Начну издалека. Понимаешь ли, в судьбе человечества много путаного, много кажущейся бессмыслицы, много горечи. Надо видеть очень ясно, очень четко, чтобы не наделать ошибок. В истории ничего не бывает так, как в учебниках. Диалектика в том, что учение Маркса, рассчитанное на передовую страну, победило в самой отсталой. У нас, коммунистов, не было времени доказать правоту наших идей — слишком много сил отняла война, слишком долгой и серьёзной оказалась борьба с эхом прошлого и врагами внутри страны. Мы не успели технологически победить Запад. Но борьба идей — это такая область, где нельзя останавливаться ни на секунду. Парадокс и, опять же, диалектика — в том, что обманом мы помогаем правде, потому что марксизм несёт в себе всепобеждающую правду, а то, за что ты отдашь свою жизнь, формально является обманом. Но чем сознательнее…
 
===8===
{{Q|Сёма был очень спокойным и немногословным и всевсё своесвоё время тратил на тренировки, как полагалось бы и всем нам, хотя его задача была самой простой и наименее романтической. Он был нашей первой ступенью, и молодая его жизнь, как сказал бы Урчагин, любивший для торжественности менять порядок слов в предложении, должна была прерваться уже на четвертой минуте полета. Успех всей экспедиции зависел от точности его действий, и ошибись он чуть-чуть, скорая и бессмысленная смерть ждала нас всех. Видимо, Сёма очень переживал и поэтому тренировался даже в пустой казарме, доводя свои движения до автоматизма. Он садился на корточки, закрывал глаза и начинал шевелить губами — считал до двухсот сорока, а потом начинал поворачиваться против часовой стрелки, через каждые сорок пять градусов замысловато перебирая руками, — хоть я знал, что он мысленно открывает защелки, крепящие первую ступень ко второй, каждый раз его движения напоминали мне сцену из гонконгского боевика; проделав эту сложную манипуляцию восемь раз, он мгновенно падал на спину и сильно ударял ногами вверх, отталкиваясь от невидимой второй ступени.}}
 
{{Q|… тренировки ребят из баллистической группы усложнились. Сему Аникина это практически не затронуло — высота его подвига была четыре километра, и он просто надевал поверх формы ватник. Ивану было труднее — на сорока пяти километрах, где наступал миг его бессмертия, было холодно и воздух был уже разрежен, поэтому он тренировался в цигейковом тулупе, унтах и кислородной маске, из-за чего ему было нелегко пролезать в узкое окошко люка на макете. Отто было проще — для него был подготовлен специальный скафандр с электроподогревом, сшитый ткачихами Красной Горки из нескольких американских высотных костюмов, захваченных во Вьетнаме;..}}
{{Q|— Как разделить пук на пять частей? <…> Надо пукнуть в перчатку.}}
 
{{Q|У нас в космической школе было два замполита, которых за глаза называли иногда политруками, — Урчагин и Бурчагин, оба полковники, оба выпускники Высшего военно-политического училища имени Павла Корчагина, очень похожие друг на друга. С нашим экипажем занимался обычно Урчагин. У замполитов на двоих было одно японское инвалидное кресло с электромотором, и поэтому когда один из них вел воспитательную работу, второй молча и неподвижно полулежал в кровати в крохотной комнате пятого этажа — в кителе, до пояса прикрытый одеялом, скрывавшим от постороннего взгляда судно. Бедная обстановка комнаты, планшет для письма с узкими прорезями в накладываемой сверху картонке, неизменный стакан крепкого чая на столе, белая занавеска и фикус — всевсё это трогало меня почти до слез, и в эти минуты я переставал думать, что все коммунисты — хитрые, подловатые и основательные люди.}}
 
{{Q|Лучше других сильных духом мне запомнился майор в отставке Иван Трофимович Попадья. Смешная фамилия. Он был высокий — настоящий русский богатырь (его предки участвовали в [[w:Битва на реке Калке|битве при Калке]]), со множеством орденов на кителе, с красным лицом и шеей, весь в беловатых бусинках шрамов и с повязкой на левом глазу. У него была очень необычная судьба: начинал он простым егерем в охотничьем хозяйстве, где охотились руководители партии и правительства, и его обязанностью было гнать зверей — кабанов и медведей — на стоящих за деревьями стрелков. Однажды случилось несчастье. Матерый кабан-секач вырвался за флажки и клыком нанес смертельную рану стрелявшему из-за березки члену правительства. Тот умер по пути в город, и на заседании высших органов власти было принято решение запретить руководству охоту на диких животных. Но, конечно, такая необходимость продолжала возникать, и однажды Попадью вызвали в партком охотхозяйства, всевсё объяснили и сказали:
— Иван! Приказать не можем — да если б и могли, не стали бы, такое дело. Но только нужно это. Подумай. Неволить не станем.
Крепко думал Попадья — всю ночь, — а наутро пришел в партком и сказал, что согласен.
 
===9===
{{Q|Внешне луноход напоминал большой бак для белья, поставленный на восемь тяжелых колес, похожих на трамвайные. На его корпусе было много всяких выступов, антенн разной формы, механических рук и прочего — всевсё это не работало и нужно было в основном для телевидения, но впечатление оставляло очень сильное. Крыша лунохода была покрыта маленькими косыми насечками; это было сделано не специально — просто металлический лист, из которого она изготовлялась, был таким же, как на полу у входа в метро. Но выглядела машина из-за этого ещё таинственней.
Странно устроена человеческая психика! В первую очередь ей нужны детали. Помню, когда я был маленький, я часто рисовал танки и самолеты и показывал их своим друзьям. Нравились им всегда рисунки, где было много всяких бессмысленных черточек, так что я даже потом их нарочно пририсовывал. Вот так же и луноход казался очень сложным и умным аппаратом.
Его крышка откидывалась в сторону — она была герметичной, на резиновой прокладке, с несколькими слоями теплоизоляции. Внутри было свободное место — примерно как в башне танка, и там стояла чуть переделанная рама от велосипеда «Спорт» с педалями и двумя шестеренками, одна из которых была аккуратно приварена к оси задней пары колес. Руль был обычным полугоночным — баранкой, — через специальную передачу он мог чуть-чуть поворачивать передние колеса, но, как мне говорили, такой необходимости не должно было возникнуть. Из стен выступали полки, пока они были пустыми; к середине руля был приделан компас, а к полу — жестяная зеленая коробка передатчика с телефонной трубкой. В стене перед рулем чернели две крошечные круглые линзы, похожие на дверные глазки; через них были видны края передних колес и декоративный манипулятор. С другой стороны висело радио — самый обычный кирпич из красной пластмассы с черной ручкой регулировки громкости (начальник полета объяснил, что для преодоления психологического отрыва от страны на все советские космические аппараты обязательно транслируют передачи «Маяка»). Внешние линзы, большие и выпуклые, были закрыты шорами сверху и по бокам, так что у лунохода появлялось как бы лицо, или, точнее, морда — довольно симпатичная, вроде тех, что рисуют у арбузов и роботов в детских журналах.}}
 
{{Q|Интересно, придетпридёт ли в голову кому-нибудь из тех, кто увидит в газете фотографию лунохода, что внутри стальной кастрюли, существующей для того, чтобы проползти по Луне семьдесят километров и навек остановиться, сидит человек, выглядывающий наружу сквозь две стеклянных линзы? Какая, впрочем, разница. Если кто-нибудь и догадается об этом, он всевсё равно никогда не узнает, что этим человеком был я, Омон Ра, верный сокол Родины, как сказал однажды начальник полета, обняв меня за плечи и показывая пальцем на сияющую тучу за окном.}}
 
===10===
{{Q|Ещё один предмет, появившийся в наших занятиях — «Общая теория Луны», <…>. Занятия вёл доктор философских наук в отставке Иван Евсеевич Кондратьев. <…> лекции его были довольно интересными. Помню, свою первую встречу с нами он начал очень необычно — целых полчаса читал нам по бумажке всякие стихи о Луне; в конце он так сам себя растрогал, что пришлось протирать очки.}}
 
{{Q|— Видный русский учёный [[Георгий Иванович Гурджиев]] ещё во время нелегального периода своей деятельности разработал марксистскую теорию Луны. Согласно ей, всего лун у Земли было пять — именно поэтому звезда, символ нашего государства, имеет пять лучей. Падение каждой луны сопровождалось социальными потрясениями и катастрофами — так, четвертая луна, упавшая на планету в 1904 году и известная под именем Тунгусского метеорита, вызвала первую русскую революции, за которой вскоре последовала вторая. До этого падения лун приводили к смене общественно-экономических формаций — конечно же, космические катастрофы не влияли на уровень развития производительных сил, складывающийся независимо от воли и сознания людей и излучения планет, но способствовали формированию субъективных предпосылок революции. Падение нынешней Луны — луны номер пять, последней из оставшихся — должно привести к абсолютной победе коммунизма в масштабах Солнечной системы. В этом же курсе мы изучим две основные работы Ленина, посвященные Луне, — «Луна и восстание» и «Советы постороннего». Сегодня мы начнём с рассмотрения буржуазных фальсификаций вопроса — взглядов, по которым органическая жизнь на Земле служит просто пищей для Луны, источником поглощаемых ею эманаций. Неверно это уже потому, что целью существования органической жизни на Земле является не кормление Луны, а, как показал Владимир Ильич Ленин, построение нового общества, свободного от эксплуатации человека номер один, два и три человеком номер четыре, пять, шесть и семь…
{{Q|Конечно, нервничаю. А то не занервничаешь, когда сидишь в Комитете госбезопасности, да ещё в первом отделе. <…> А у вас странно как-то. Ну, необычно. Это у вас везде так, или только в особом отделе? Сколько ж тут черепов-то на полках, Господи — прямо как книги стоят. И с бирками, ты смотри… Нет, я не в том смысле. Раз лежат, значит надо. Экспертиза там, картотека. Я понимаю. Я понимаю. Что вы говорите… И как только сохранился…}}
 
{{Q|Какая [[свеча]] толстая… Из чьего?<!--из человечьего сала--> Ха-ха-ха, шутите, товарищ полковник…}}
 
{{Q|Всё-таки чем носилки хороши — если рабы, конечно, умелые — едешь и пишешь. И светильник горит как в комнате, а мимо пинии проплывают…}}
 
===11===
{{Q|Наверху стали попадаться новые курсанты — их готовили отдельно от нас, а к чему — я точно не знал; говорили об отправке какого-то автоматического зонда к Альфе Микроцефала сразу после нашей экспедиции,..экспедиции…}}
 
{{Q|… в серебристом скафандре, утеплённом в некоторых местах кусками байкового одеяла в жёлтых утятах, Отто Плуцис — его шлем был откинут и напоминал задубевший на космическом морозе капюшон.}}
 
===12===
{{Q|Мир делался знакомым до мельчайших подробностей, как дверь сортира изнутри,..изнутри…}}
 
{{Q|«Секунды предстартового отсчёта, — вспомнил я слова товарища Урчагина, — что это, как не помноженный на миллион телевизоров голос истории?»}}
 
{{Q|— И я, и {{comment|весь этот мир|этот роман}} — всего лишь чья-то мысль, — тихо сказал медведь<!--сей трюизм привожуприводится лишь из-за него-->.}}
 
{{Q|Я часто читал, что всех без исключения космонавтов поражал вид нашей планеты из космоса. Писали о какой-то сказочно красивой дымке, о том, что сияющие электричеством города на ночной стороне напоминают огромные костры, а на дневной стороне видны даже реки, — так вот, всевсё это неправда. Больше всего Земля из космоса напоминает небольшой школьный глобус, если смотреть на него, скажем, через запотевшие стёкла противогаза.}}
 
{{Q|… на самом деле про звезды не известно ничего, кроме того, что их жизнь страшна и бессмысленна, раз все их перемещения в пространстве навечно предопределены и подчиняются механическим законам, не оставляющим никакой надежды на нечаянную встречу. Но ведь и мы, люди, думал я, вроде бы встречаемся, хохочем, хлопаем друг друга по плечам и расходимся, но в некоем особом измерении, куда иногда испуганно заглядывает наше сознание, мы так же неподвижно висим в пустоте, где нет верха и низа, вчера и завтра, нет надежды приблизиться друг к другу или хоть как-то проявить свою волю и изменить судьбу; мы судим о происходящем с другими по долетающему до нас обманчивому мерцанию и идем всю жизнь навстречу тому, что считаем светом, хотя его источника может уже давно не существовать. И вот ещё, думал я, всю свою жизнь я шел к тому, чтобы взмыть над толпами рабочих и крестьян, военнослужащих и творческой интеллигенции, и вот теперь, повиснув в сверкающей черноте на невидимых нитях судьбы и траектории, я увидел, что стать небесным телом — это примерно то же самое, что получить пожизненный срок с отсидкой в тюремном вагоне, который безостановочно едет по окружной железной дороге.}}
На самом деле Луна оказалась крохотным пространством, черным и душным, где только изредка загоралось тусклое электричество; она оказалась неизменной тьмой за бесполезными линзами глазков и беспокойным неудобным сном в скорченном положении, с головой, упертой в лежащие на руле руки.}}
 
{{Q|… полный чувства голос, напирая на букву «р», как на соседа по автобусу, запел:..запел…}}
 
{{Q|Прощай, ячменный колос,
Над текстом, выложенным золотыми буквами, был картуш с золотым остробороденьким профилем и полукруглое слово «ЛЕНИН», обрамлённое двумя оливковыми ветвями из фольги.}}
 
{{Q|Я подошелподошёл к столу, на котором остались недопитая водка и тарелки с закуской; мне сильно хотелось выпить. Когда я сел, моя спина автоматически согнулась, приняв велосипедную позу; с некоторым усилием я разогнулся, слил остатки водки — её хватило на два полных стакана — и по очереди опрокинул их в рот. Несколько секунд я колебался, не закусить ли одним из оставшихся на тарелке маринованных грибов, но когда увидел испачканную слизью вилку, победила брезгливость. <…>
… я вспомнил свой последний день на Земле, темнеющую от дождя брусчатку Красной площади, коляску товарища Урчагина и случайное прикосновение его тёплых губ, шепчущих в моё ухо:
«<…> Запомни, Омон, хоть никакой души, конечно, у человека нет, каждая душа — это вселенная. В этом диалектика. И пока есть хоть одна душа, где наше дело живетживёт и побеждает, это дело не погибнет. Ибо будет существовать целая вселенная, центром которой станет вот это…»
Он обвёл рукой площадь, булыжник которой уже грозно и чёрно блестели.
«А теперь — главное, что ты должен запомнить, Омон. Сейчас ты не поймёшь моих слов, но я и говорю их для момента, который наступит позже, когда меня не будет рядом. Слушай. Достаточно даже одной чистой и честной души, чтобы наша страна вышла на первое место в мире по освоению космоса; достаточно одной такой души, чтобы на далёкой Луне взвилось красное знамя победившего социализма. Но одна такая душа хотя бы на один миг необходима, потому что именно в ней взовьётся это знамя…»
 
==О романе==
{{Q|Текст Пелевина написан никак. Он пользуется анилиновыми красками, сквозь которые не просвечивает ни авторская личность, ни какие бы то ни было эмоции. Образы тут очерчены грубо и резко, как на фантиках. Автор не гонится за точностью детали, отчего обстоятельства места и времени стёрты у него до серийной универсальности. Собственно писательское мастерство тут всевсё ушло в фабулу. Приоритет сюжета над языком заставляет предположить: Пелевин уже вступил на границу, за которой книга становится чем-то другим, например — сценарием видеоигры.<ref>Знамя. — 1995. — № 12. — С. 210-214.</ref>|Автор=[[Александр Генис]], «Виктор Пелевин: границы и метаморфозы», 1995}}
<!--по алфавиту фамилий-->
{{Q|«Омон Ра» это роман о судьбе человека, который решил в своей душе, что он вырастет и отправится на Луну. Только потом он узнал, что то, через что он прошел, не было истинным путешествием, а чем-то вроде преображения души.|Оригинал=''Omon Ra'' is about the fate of a man who decided in his soul to go up there, to go to the moon. Then he found out that what he had undergone was not a ‘real’ journey but—something like a transformation of the soul.|Автор=Виктор Пелевин, [[Интервью Виктора Пелевина Салли Лэрд|интервью Салли Лэрд]], 1993-1994}}
 
{{Q|Пелевин разрушил фундаментальную антитезу тоталитарного общества: «слабая личность—сильное государство». Он разжаловал режим из могучей «империи зла» в жалкого импотента, который силу не проявляет, а симулирует.|Автор=Александр Генис, «[[Виктор Пелевин: поле чудес (1997)|Виктор Пелевин: поле чудес]]», 1997}}
{{Q|… «Омон Ра» <…> совсем не о космической программе, она о внутреннем космосе советского человека. Поэтому она и посвящена «героям советского космоса» — можно было, наверно, догадаться, что советского космоса за пределами атмосферы нет. С точки зрения внутреннего пространства личности весь советский проект был космическим — но был ли советский космос достижением, большой вопрос. Это книга о том, это [[Карлос Кастанеда|Кастанеда]] называл словом [[w:тональ|«тональ»]]. Многие западные критики так её и поняли. А у нас почему-то решили, что это запоздалая антисоветская провокация. Кстати сказать, когда [[w:Марс-96|разбилась наша ракета]], летевшая на Марс, я очень расстроился. А потом мне позвонил один журналист из Hью-Йорка (я в это время был в Айове) и сказал, что ракета разбилась потому, что не отделилась четвёртая ступень. По его мнению, смертник, который должен был её отделить, отказался делать это из идейно-мистических соображений — страна в таком состоянии, как Россия, просто не имеет права запускать объекты в космос.<ref>[http://pelevin.nov.ru/interview/o-nekr/1.html Виктор Пелевин: продолжатели русской литературной традиции не представляют ничего, кроме своей изжоги] // Вечерний клуб, 09.01.1999.</ref>|Автор=Виктор Пелевин, интервью «Вечернему клубу», 09.01.1999}}
 
{{Q|Политический аспект этой книги не был для меня важен. Я не писал сатиру на советскую космическую программу, поэтому книга имела успех и в России, и за границей. Это был роман о взрослении человека в абсурдном и страшном мире.|Оригинал=Omon Ra. <…> The political aspect of this book wasn’t really important to me. I didn’t write a satire of the Soviet space program, as the book was branded both in Russia and abroad. It was a novel about coming of age in a world that is absurd and scary.|Автор=Виктор Пелевин, «[[Интервью Виктора Пелевина журналу BOMB|интервью журналу BOMB]]», 01.03.2002}}
 
{{Q|Изобретательная [[w:чёрная комедия|комедия, чёрная]], как сам космос. Из-за неё книга «[[w:en:The Right Stuff (book)|Парни что надо]]» теперь выглядит как раздаточный материал НАСА.|Оригинал=An inventive comedy as black as outer space itself. Makes ''The Right Stuff'' looks like a NASA handout.<ref>[http://www.amazon.com/Omon-Ra-Victor-Pelevin/dp/0811213641 abstract] // Victor Pelevin. Omon Ra. New York: New Directions, 1998.</ref>|Автор=[[Тибор Фишер]], 1998}}
{{Q|«Омон Ра» — это последний роман, написанный в СССР, — я поставил точку за день до путча 1991 года, который погубил страну. Это, мне кажется, символично. Этот роман и объясняет, собственно, почему СССР распался.<ref>Виктор Пелевин: «Реальность — это любая галлюцинация, в которую вы верите на сто процентов» [2005] // Одиннадцать бесед о современной русской прозе / Интервью Кристины Роткирх. — М.: Новое литературное обозрение, 2009.</ref>|Автор=Виктор Пелевин, интервью К. Роткирх, 2005}}
 
{{Q|… повесть <…> открывается крепким реалистическим зачином. Потом начинаются соцартовские фигулечки вроде отрезанных ног у курсантов в училище имени Маресьева. Потом вполне кондовый абсурдизм. И так далее. Но это не сознательное комбинирование чужих стилей, не игра в дискурс.|Автор=[[Павел Валерьевич Басинский|Павел Басинский]], «[[Виктор Пелевин: человек эпохи реализма]]», 1999}}
 
{{Q|В «Омоне Ра» он не столько цинично глумится над нашей пилотируемой космонавтикой, как сгоряча решили некоторые простодушные фэны, сколько обыгрывает клише «разоблачительных» статей только-только нарождающейся российской «жёлтой» прессы, жонглирует штампами и доводит до абсурда болезненные фантазии «акул пера».<ref>Мир фантастики. — 2013. — №5 (117). — С. 38.</ref>|Автор=[[Василий Андреевич Владимирский|Василий Владимирский]], 2013}}
 
{{Q|Соц-арт «Омона Ра» сегодня уже не читается как литература, но зато вполне может быть использован как учебник по новейшей истории Советского Союза периода упадка — и как образчик общего хода мыслей, и как отражение того умонастроения, которое сделало невозможным дальнейшее существование империи.|Автор=[[Александр Феликсович Гаврилов|Александр Гаврилов]], «[[Диалектика пустоты]]», 2003}}
 
{{Q|Текст Пелевина написан никак. Он пользуется анилиновыми красками, сквозь которые не просвечивает ни авторская личность, ни какие бы то ни было эмоции. Образы тут очерчены грубо и резко, как на фантиках. Автор не гонится за точностью детали, отчего обстоятельства места и времени стёрты у него до серийной универсальности. Собственно писательское мастерство тут все ушло в фабулу. Приоритет сюжета над языком заставляет предположить: Пелевин уже вступил на границу, за которой книга становится чем-то другим, например — сценарием видеоигры.<ref>Знамя. — 1995. — № 12. — С. 210-214.</ref>|Автор=[[Александр Генис]], «Виктор Пелевин: границы и метаморфозы», 1995}}
 
{{Q|Пелевин разрушил фундаментальную антитезу тоталитарного общества: «слабая личность—сильное государство». Он разжаловал режим из могучей «империи зла» в жалкого импотента, который силу не проявляет, а симулирует.|Автор=Александр Генис, «[[Виктор Пелевин: поле чудес (1997)|Виктор Пелевин: поле чудес]]», 1997}}
 
{{Q|Открытие фальшивой, фантомной природы советской реальности составляет основу сюжета <…> повести «Омон Ра». Парадокс этой повести состоит в том, что всё, укоренённое в сознании героя, обладает высочайшим статусом реальности (так, скажем, всю полноту ощущений полёта он пережил в детстве в детсадовском домике-самолётике), напротив же, всё претендующее на роль действительности, — фиктивно и абсурдно. Вся советская система направлена на поддержание этих фикций ценой героических усилий и человеческих жертв. Советский же героизм, по Пелевину, отличается не только полной отменой свободы выбора — человек обязан стать героем (так, курсантам Авиационного училище имени Алексея Маресьева в первый же день ампутируют ноги, чтобы потом сделать из каждого «настоящего человека», тем более что летать безногим выпускникам всё равно не на чем). Затыкая людьми прорехи фиктивной реальности, утопический мир обязательно расчеловечивает своих жертв: Омон и его товарищи должны заменить собой части космической машины, воплощая песенную мечту о «стальных руках — крыльях» и «пламенном моторе» вместо сердца; образцовый советский герой Иван Трофимович Попадья заменяет собой зверей для охоты высоких партийных боссов (которые знают, в кого стреляют).
 
{{Q|«Омон Ра» явно отсылал и к соцреалистическому «роману воспитания», и к голливудскому конспирологическому кино поздних 1970-х ([[Козерог-1|«Козерог Один»]]<ref>[[Михаил Золотоносов]]. Ленивые вареники // Московские новости. — 1993. — № 46.</ref>).
<…> Омон Кривомазов не только не прекратил своего «путешествия» после того, как обнаруживал, что весь космический полёт был симуляцией, разыгранной в туннелях московского метро, — напротив, обман и его обнаружение он воспринял как инициацию — ритуальное испытание, сопровождаемое врёменной смертью (осечка при попытке самоубийства «на Луне», чудесное спасение от погони в туннеле) и последующим «вторым рождением» в качестве египетского бога Ра, или, по меньшей мере, его двойника, летящего в ином мире к своей собственной Луне. Деконструкции в таком сюжете подвергалась, конечно, не советская космическая программа, а советская мифология трансцендентного, в соответствии с которой только смерть может быть означающим священного…|Автор=[[Марк Наумович Липовецкий|Марк Липовецкий]], [[Паралогии: Трансформации (пост)модернистского дискурса в русской культуре 1920—2000 годов#Писатели фантазмов|«Паралогии: Трансформации (пост)модернистского дискурса в русской культуре 1920—2000 годов»]], 2008}}
 
{{Q|В «Омоне Ра» он не столько цинично глумится над нашей пилотируемой космонавтикой, как сгоряча решили некоторые простодушные фэны, сколько обыгрывает клише «разоблачительных» статей только-только нарождающейся российской «жёлтой» прессы, жонглирует штампами и доводит до абсурда болезненные фантазии «акул пера».<ref>Мир фантастики. — 2013. — №5№ 5 (117). — С. 38.</ref>|Автор=[[Василий Андреевич Владимирский|Василий Владимирский]], 2013}}
 
===Интервью Виктора Пелевина===
{{Q|«Омон Ра» это роман о судьбе человека, который решил в своей душе, что он вырастет и отправится на Луну. Только потом он узнал, что то, через что он прошел, не было истинным путешествием, а чем-то вроде преображения души.|Оригинал=''Omon Ra'' is about the fate of a man who decided in his soul to go up there, to go to the moon. Then he found out that what he had undergone was not a ‘real’ journey but—something like a transformation of the soul.|Автор=Виктор Пелевин, [[Интервью Виктора Пелевина Салли Лэрд|интервью Салли Лэрд]], 1993-1994]]}}
 
{{Q|… «Омон Ра» <…> совсем не о космической программе, она о внутреннем космосе советского человека. Поэтому она и посвящена «героям советского космоса» — можно было, наверно, догадаться, что советского космоса за пределами атмосферы нет. С точки зрения внутреннего пространства личности весь советский проект был космическим — но был ли советский космос достижением, большой вопрос. Это книга о том, это [[Карлос Кастанеда|Кастанеда]] называл словом [[w:тональ|«тональ»]]. Многие западные критики так её и поняли. А у нас почему-то решили, что это запоздалая антисоветская провокация. Кстати сказать, когда [[w:Марс-96|разбилась наша ракета]], летевшая на Марс, я очень расстроился. А потом мне позвонил один журналист из Hью-Йорка (я в это время был в Айове) и сказал, что ракета разбилась потому, что не отделилась четвёртая ступень. По его мнению, смертник, который должен был её отделить, отказался делать это из идейно-мистических соображений — страна в таком состоянии, как Россия, просто не имеет права запускать объекты в космос.<ref>[http://pelevin.nov.ru/interview/o-nekr/1.html Виктор Пелевин: продолжатели русской литературной традиции не представляют ничего, кроме своей изжоги] // Вечерний клуб, 09.01.1999.</ref>|Автор=Виктор Пелевин, интервью «Вечернему клубу», 09.01.1999}}
 
{{Q|Политический аспект этой книги не был для меня важен. Я не писал сатиру на советскую космическую программу, поэтому книга имела успех и в России, и за границей. Это был роман о взрослении человека в абсурдном и страшном мире.|Оригинал=Omon Ra. <…> The political aspect of this book wasn’t really important to me. I didn’t write a satire of the Soviet space program, as the book was branded both in Russia and abroad. It was a novel about coming of age in a world that is absurd and scary.|Автор=Виктор Пелевин, «[[Интервью Виктора Пелевина журналу BOMB|интервью журналу BOMB]]», 01.03.1 марта 2002}}
 
{{Q|«Омон Ра» — это последний роман, написанный в СССР, — я поставил точку за день до путча 1991 года, который погубил страну. Это, мне кажется, символично. Этот роман и объясняет, собственно, почему СССР распался.<ref>Виктор Пелевин: «Реальность — это любая галлюцинация, в которую вы верите на сто процентов» [2005] // Одиннадцать бесед о современной русской прозе / Интервью Кристины Роткирх. — М.: Новое литературное обозрение, 2009.</ref>|Автор=Виктор Пелевин, интервью К. Роткирх, 2005}}
{{Q|Изобретательная [[w:чёрная комедия|комедия, чёрная]], как сам космос. Из-за неё книга «[[w:en:The Right Stuff (book)|Парни что надо]]» теперь выглядит как раздаточный материал НАСА.|Оригинал=An inventive comedy as black as outer space itself. Makes ''The Right Stuff'' looks like a NASA handout.<ref>[http://www.amazon.com/Omon-Ra-Victor-Pelevin/dp/0811213641 abstract] // Victor Pelevin. Omon Ra. New York: New Directions, 1998.</ref>|Автор=[[Тибор Фишер]], 1998}}
 
== Примечания ==