Александр Сергеевич Пушкин: различия между версиями

м
 
{{Q|Несмотря на всю свою славу, Пушкин при жизни не был достаточно глубоко оценен даже наиболее проницательными из своих современников. Он был любим и ценим как прекрасный лирик, как непревзойденный мастер стиха и слова — не более. [[Чаадаев]] всё-таки смотрел сверху вниз на его «изящный гений». Даже [[Жуковский]] с высоты своего переводного мистицизма считал его чем-то вроде гениального ребенка. Его истинный удельный вес и его значение далеко не постигались, как сам он, в сущности, не постиг, что такое [[Гоголь]]. Это не все: будучи о себе весьма высокого мнения, он все-таки сам себя тоже недооценивал. «Ты, [[Моцарт]], бог, и сам того не знаешь», — эти слова вполне можно было бы применить к нему самому.
Он был ещё жив, когда в довольно широких кругах читателей и критиков с ним начали сравнивать (и не всегда в его пользу) таких авторов, как [[w:Бенедиктов, Владимир Григорьевич|Бенедиктов]], [[w:Кукольник, Нестор Васильевич|Кукольник]]. Уже самая возможность сопоставлять эти имена показывает, до какой степени не понимали, о ком и о чем идет речь. В той или иной степени это непонимание продолжалось около полустолетия. Порой, как у [[Дмитрий Писарев|Писарева]], {{comment|оно принимало размеры и формы чудовищные|см., например, цитату из «Пушкин и Белинский» выше}}. Лишь после {{comment|знаменитой речи|на заседании Общества любителей российской словесности, 8 июня 1880; см. цитату выше}} [[Фёдор Достоевский|Достоевского]] Пушкин открылся не только как «солнце нашей поэзии», но и как пророческое явление. В этом открытии и заключается неоспоримое историческое значение этой речи, весьма оспоримой во многих ее критических частностях. Нисколько не удивительно, что, прослушав ее, люди обнимались и плакали: в ту минуту им дано было новое, необычайно возвышенное и гордое понятие не только о Пушкине, но и обо всей России, и о них самих в том числе.|Автор=[[Владислав Ходасевич]], «[[О пушкинизме (Ходасевич)|О пушкинизме]]», 1932.<ref>Владислав Ходасевич. О пушкинизме // Возрождение. — Париж, 27 декабря 1932. — № 2767.</ref>}}
 
{{Q|Пушкин — природа, непосредственно действующая самым редким своим способом: стихами. Поэтому правда, истина, прекрасное, глубина и тревога у него совпадают автоматически. Пушкину никогда не удавалось исчерпать себя даже самым великим своим произведением — и это оставшееся вдохновение, не превращенное прямым образом в данное произведение и всё же ощущаемое читателем, действует на нас неотразимо. Истинный поэт после последней точки не падает замертво, а вновь стоит у начала своей работы. У Пушкина окончания произведений похожи на морские горизонты: достигнув их, опять видишь перед собою бесконечное пространство, ограниченное лишь мнимой чертою.|Автор=[[Андрей Платонов]], «Пушкин — наш товарищ», 1937}}