Лев Николаевич Толстой: различия между версиями

→‎О Льве Толстом: викификация
(→‎О Льве Толстом: викификация)
{{Q|Многие музыканты <…> рассказывали, как Толстой плакал от их музыки. Это наверное [[правда]] — не было ничего легче, как вызвать музыкой слёзы у Толстого, она как-то непосредственно действовала ему на [[нервы]]. Не надо было для этого ни [[артист]]ического исполнения, ни [[талант]]ливой интерпретации — более того, не надо было даже музыки. Мне довелось тоже «исторгнуть слёзы из [[глаза|глаз]] Толстого», и вот как это было — рассказываю об этом в подтверждение «[[физиология|физиологичности]]» его восприятия музыки. Когда в [[Москва|Москве]] установили в Большом зале [[Консерватория|консерватории]] [[орган|орга́н]] в пятьдесят девять регистров, самый большой в [[Россия|России]] и в то время второй или третий по размерам в [[мир]]е, мне пришло в голову показать его Толстому: принято было в нашем московском музыкальном мире, чтобы Толстого [[информация|информировали]] обо всех музыкальных событиях <…> Смотрение органа продолжалось долго — это ведь был целый мир, [[царство]] многих тысяч больших и малых, крохотных и огромных труб, среди которых как в лесу мы ходили во внутренностях органа, причём было и странно и приятно смотреть, как этот бородатый [[старик]] с лёгкостью [[молодость|молодого]] человека (ему было уже семьдесят пять лет) взбирался на приставные лесенки и соскакивал с помостов, одновременно перекидываясь с [[француз]]ом-настройщиком фразами на великолепном [[французский язык|французском языке]]. Когда [[дело]] дошло до того, чтобы показать Толстому звучность отдельных регистров, я нажал крайнюю ноту органного диапазона, знаменитое «нижнее ''do'' 32-футовой октавы», и вдруг с изумлением увидел, что Толстой весь в слезах. [[Музыка|Музыки]] никакой ещё не было, был только один мощный и глубокий [[звук]], и его было достаточно, чтобы вызвать у Толстого [[слёзы]].<ref name="Сабан"></ref>{{rp|123}}|Автор=[[Леонид Леонидович Сабанеев|Леонид Сабанеев]], «Толстой в музыкальном мире»}}
 
{{Q|Я третьего дня читал его «Послесловие». Убейте меня, но это глупее и душнее, чем «Письма к губернаторше», которые я презираю. Чёрт бы побрал философию великих мира сего! Все великие мудрецы деспотичны, как генералы, и невежливы и неделикатны, как генералы, потому что уверены в безнаказанности. [[Диоген]] плевал в бороды, зная, что ему за это ничего не будет; Толстой ругает докторов мерзавцами и невежничает с великими вопросами, потому что он тот же Диоген, которого в участок не поведешь и в газетах не выругаешь. Итак, к чёрту философию великих мира сего! Она вся, со всеми юродивыми послесловиями и письмами к губернаторше, не стоит одной кобылки из «[[Холстомер]]а».|Автор=[[Антон Чехов]], письмо А. С. Суворину 8 сентября 1891 г.}}
 
{{Q|Чем я особенно в нём восхищаюсь, так это его презрением ко всем нам, прочим писателям, или, лучше сказать, не презрением, а тем, что он всех нас, прочих писателей, считает совершенно за ничто. Вот он иногда хвалит Мопассана[[Мопассан]]а, Куприна[[Куприн]]а, Семенова, меня… Отчего хвалит? Оттого, что он смотрит на нас как на детей. Наши повести, рассказы, романы для него детские игры, и поэтому он, в сущности, одними глазами глядит и на Мопассана и на Семенова. Вот Шекспир — другое дело. Это уже взрослый и раздражает его, что пишет не по-толстовски.<ref>''цит. по'': [[Иван Бунин|Бунин И. А.]] О Чехове. — Нью-Йорк: изд-во им. Чехова, 1955.</ref>|Автор=[[Антон Чехов]]}}
 
{{Q|Я боюсь смерти Толстого. Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось бы большое пустое место. Во-первых, я ни одного человека не любил так, как его; я человек неверующий, но из всех вер считаю наиболее близкой и подходящей для себя именно его веру. Во-вторых, когда в литературе есть Толстой, то легко и приятно быть литератором; даже сознавать, что ничего не сделал и не делаешь, не так страшно, так как Толстой делает за всех. Его деятельность служит оправданием тех упований и чаяний, какие на литературу возлагаются. В-третьих, Толстой стоит крепко, авторитет у него громадный, и, пока он жив, дурные вкусы в литературе, всякое пошлячество, наглое и слезливое, всякие шершавые, озлобленные самолюбия будут далеко и глубоко в тени. Только один его нравственный авторитет способен держать на известной высоте так называемые литературные настроения и течения. Без него бы это было беспастушное стадо или каша, в которой трудно было бы разобраться.|Автор=[[Антон Чехов]], письмо М. О. Меньшикову 28 января 1900 г.}}